Будь время и впрямь рекой, Уна бросилась бы в его волны, поплыла, грудью рассекая их, выбралась на том дальнем берегу и как следует встряхнула глупую безмозглую девчонку: «И это все ты принимаешь за любовь?» Образ Мод-Люси начал тлеть, тронутый дурным предчувствием, намеком на предательство, будто она уже садится в поезд с Лаурентасом на руках. В чьей памяти хранится этот образ — в памяти юной Уны или старой? Можно ли память переписать так, чтобы стало видно то, что раньше ускользнуло? Старая Уна, измученная дальней поездкой и поисками вазы в шкафу, жаждала сказать юной Уне: «Неужели ты не видишь, что приближается айсберг? Ни один человек не будет любить тебя больше, чем себя». Но юная Уна ничего не видит.
Прогнав воспоминания, Уна поставила букет мистера Ледбеттера в стеклянную вазу — подарок Луизы. Лилии рвались из вазы врассыпную, как вспышки фейерверка. Уна закрыла глаза, ее голова упала на грудь, мысли смешались. Мелькнули картинки Кимбола девяностолетней давности — верный признак хандры. Но она отгоняла хандру.
— Ладно, Уна, мне пора идти, — сказал Куин, просунув голову в дверь.
О, она увидела себя со стороны: самая старая в мире глупая девчонка, которую вновь покидают.
— Кому вы несете Благую весть на этот раз? — спросила она.
— Вообще-то заблудшая овца вернулась в стадо.
— Тот наркоман? Вернулся?
— Да, выписался раньше времени.
— И вас мордой об стол, ба-бах, так, что ли?
— Да, примерно так. Ребята звонили мне, когда вы спали. Связь все время прерывалась, но суть я ухватил.
Он посмотрел на часы.
— Я, скорее всего, не спала, — сказала она. — Просто закрыла глаза на минутку.
— А мне подвернулся концерт, который начинается через сорок пять минут.
— Ну разве вы не рабочая пчелка?
— Да, это мое второе имя, — сказал он, снова глядя на часы. — Мне пора. Берегите себя.
— Вы хороший водитель, Куин, — сказала она. — Напрасно меня убеждали в обратном.
Он рассмеялся:
— Неожиданная новость, — и протянул руку:
— Я позвоню.
— Это будет замечательно.
Она не была уверена, что он позвонит, да это и неважно. Все равно что-то закончилось безвозвратно, в этом она не сомневалась.
— Мистер Ледбеттер в ближайшее время пришлет мне нового мальчика, — сказала она. — Надеюсь, не того нытика.
— Кого бы ни прислал, постарайтесь не запугать его до одурения, Уна.
— Удачи вам с концертами.
— Удачи вам с рекордами.
Она смотрела, как он идет по улице к автобусной остановке, и думала: «А вот Лаурентас меня бы любил».
К шести часам ей уже не терпелось лечь в постель, потому что от усталости она чуть ли не плакала. Она надела собственную ночнушку и распаковала ненадеванные вещи, в том числе и вязаное выходное платье бутылочно-зеленого цвета — идеальный наряд для свадьбы. Уна с отвращением повесила его на вешалку.
В шесть часов она выпила чаю с тостом и послушала новости. В семь часов почистила зубы. В семь десять задернула занавески в спальне, легла в постель и открыла свою книгу: «Николас Никльби» мистера Чарльза Диккенса, роман, который не перечитывала с 1921 года. В семь пятнадцать заснула с книгой на груди.
Какое-то время спустя — было уже совсем темно — она резко проснулась, в голове стучало одно-единственное слово:
Опасность.
Она села в кровати, книга упала на колени, слово постепенно стиралось из сознания по мере того, как учащенное сердцебиение оповещало ее о… о чем? О чем-то. Она вытянула шею. Признаки какого-то движения в доме. Происходило нечто странное.
Она напряглась, замерла на месте, дала своим глазам время привыкнуть к темноте. Постепенно бесформенная темнота разделилась на пустое пространство и заполняющие его предметы, содержимое комнаты материализовалось в виде смутных очертаний: шеренга флаконов на комоде, скелет кресла-качалки с симметричными подлокотниками, темный прямоугольник двери, за которой находится еще более темный коридор.
Сквозь собственное дыхание Уна вслушивалась в тишину и, настроившись на нее, стала улавливать ее оттенки. Она поняла, что в доме еще кто-то есть.
— Кто там? — крикнула она в темноту. Ее голос прозвучал еле слышно, неотличимо от шепота. Она проклинала свой плохой слух, ругала себя почем зря и жалела, что рядом нет Луизы. «Наверное, это мышь. Я снова заведу себе кошку, Лу».
Она вылезла из кровати, на дрожащих ногах подкралась к двери. Опять: что-то странное. На миг в голове мелькнуло: это мальчик. Она прочистила горло — адреналин поступил в кровь — и позвала в темноту: «Это ты?»
И вдруг: грохот на лестнице, грубый мужской голос встревоженно рявкает: «Валим отсюда! Валим! Валим!», потом суматоха, звук разбитого стекла и хлопанье дверей. Шум резко обрывается, и снова наступает тишина — глубокая, как в склепе.
— Убирайтесь, убирайтесь, — шептала она, захлопывая дверь спальни на замок и подходя к окну.
Сердце лягушкой подскакивало к самому горлу. Она вцепилась в подоконник и стала всматриваться в улицу, там появился силуэт человека, потом еще один, они нырнули в помятый автомобиль. Он в три приема повернул, задев край газона, и умчался.
