Да все в порядке. Просто нужно отдышаться. Уф. Мы с ней ужасно много смеялись. Знаешь, я до сих пор вижу лицо Луизы так же отчетливо, как твое.
…
Такое, как треугольник вершинкой вниз, нежное, но острое. Лисье лицо. Умные глаза. Эта женщина умела смеяться. И двигалась плавно, как теплая вода.
…
Да знаю я, послушай! Но это правда, она так двигалась. Даже в гостиной, среди моей жалкой обстановки, без зрителей, когда учила меня этому глупому танцу. Можно понять, почему у мужчин от нее кружилась голова. Она умела пробудить в них что-то… поэтическое. Я не очень освоила джиттербаг, как ты мог только что убедиться. Потом зазвучала другая песня, из кинофильма.
…
«Тамми». Про девушку, которая влюбилась. Я не вспоминала эту песню много лет. Пела ее Дебби Рейнолдс таким голосом, который вызывал в памяти кленовый сироп — густой, сладкий.
…
По темпу это был вальс:
Вспомни эти слова, когда у тебя появится девушка.
…
Конечно, появится. У такого красивого мальчика, как ты, обязательно. И к концу песни — мне сию секунду это вспомнилось — я вся обливалась. Обливалась слезами.
…
От жалости к себе, наверное. От своего одиночества в этом мире. Рэндалл был хорошим сыном, очень вежливым, ответственным, обязательным. Но равнодушным, при всем при том. Мы с Говардом были для него обязанностью. Он навещал Говарда каждое второе воскресенье месяца, а меня — каждое четвертое. Как часы. По расписанию.
…
О, я, в общем-то, никогда не жаловалась на свое одиночество. Но когда ты танцуешь с единственной подругой, и по радио звучит эта сказочная песня, и поют ее словно во сне, то невольно плачешь. Просто плачешь, и все.
…
Конечно, ты понимаешь. Иначе зачем бы я стала тебе все это рассказывать?
…
Она просто танцевала вальс. А меня словно подхватила метель, и на мне нет ничего, кроме нижнего белья. Можно подумать — Луиза сама и есть метель, которая кружит вокруг меня и окутывает, спасая от ветра и холода, даже если сама их вызвала.
…
Вообще-то мы никогда об этом не говорили потом. Мы съели десерт, как всегда, поболтали чуть дольше, чем всегда, перед уходом она поцеловала меня в щеку, как всегда, и ушла домой, как всегда.
…
Я не помню. Скорее всего, торт. Я все эти годы храню рецепт Мод-Люси — торт с ложкой томатного супа. Я часто его пекла. Между прочим, рецепт этот достался ей от тетушки, той самой, за которой она ухаживала летом 1914 года в Граньярде. Если б не эта тетушка, я бы никогда не сбежала с бродячей труппой. И Виктор не соблазнил бы меня. И первый сын у меня не родился бы. И вот уже девяносто лет я пеку этот дурацкий торт.
…
Нет, что ты! С томатным супом. Получается очень вкусно. Я как-нибудь тебе испеку. Буду очень рада угостить тебя. Луиза была просто без ума от этого торта.
…
Нужно двигаться вот так. Другая рука сюда. Правильно. И
Стой. Ты забыл выключить эту…
Когда Уна задремала на обратном пути из Граньярда, ей пригрезилось, будто они с Мод-Люси прогуливаются мимо магазина тканей Шуртлефа, в витринах которого вывешены яркие шелка и муслины. В воспоминании эта прогулка длится томительно долго, Уне лет двенадцать или тринадцать, время года, скорее всего, ранняя весна: сияющий полдень в разгаре, все маркизы[16] развернуты и нависают над Торговой улицей, как разноцветные полосатые перчатки. Фабричные мельницы находятся на расстоянии крика, если допустить, что крик слышен в шуме воды. На мостках сотни людей, ее родители среди них, они задыхаются от жары, обжигают пальцы, вполсилы обслуживают технику.
В ухо проникает голос Мод-Люси, настойчивый и мелодичный: «Ты не будешь работать там. Ты рождена для лучшей доли».
Вдруг память проясняется, Уна отчетливо осознает время и место: покупатели сбиваются в стайки, толкаются возле газет, чтобы узнать подробности катастрофы с «Титаником», все разговоры только об этом, так что сомнений быть не может — это весна, точнее, апрель 1912 года, и ей двенадцать лет, никак не тринадцать, и ее волосы впервые уложены в прическу — волнующий ритуал взросления, блестящую волну надежно удерживают прекрасные гребни Мод-Люси. Они стоят на освещенном солнцем пороге музыкального магазина Стенхоупа, и Говард Стенхоуп, ее будущий муж и тюремщик и целый этап ее жизни, полирует пианино.
— Ему место в городе, — заверяет ее Мод-Люси. — Среди городских жителей.
