Я веду пальцем вдоль линий его ладони.
— Она была честной. С ней было весело. Я всю тренировку откатывала под бодрые песни. А на уроках балета мама танцевала рядом со мной. Мы вели альбомы всех моих соревнований, вклеивали туда аннотации и ленточки. Она всегда носила в сумочке мармеладных мишек и кислых червячков, если вдруг меня надо будет подбодрить. Я знаю, что ее карьера закончилась из-за беременности мной, но она никогда не заставляла меня считать, будто я испортила ей жизнь. Я была сюрпризом, но родители меня хотели.
Я улыбаюсь, вспоминая, как она отчитывала другую маму за то, что та наорала на дочь после провальной программы.
— Она никогда не повышала голос. Когда я допускала ошибки, мы рассматривали их так, что мне становилось лучше, пусть я и облажалась, понимаешь? Она заставляла меня чувствовать себя благодарной за то, что у меня была возможность сначала совершить ошибку, а потом на ней поучиться.
У меня хрипнет голос — как и всегда, когда я говорю о маме. Прошло почти десять лет, а я все равно не могу вспоминать о ней без слез. Иногда я думаю, будет ли так до конца моих дней; буду ли я однажды рассказывать о ней своему ребенку и всю дорогу рыдать. Как будто я чувствую эту боль заново, раз за разом, как будто переживаю каждый миг в той больнице — только все одновременно.
Купер обнимает меня, и я с благодарностью утыкаюсь ему в грудь.
— Мне жаль, — говорит он и морщится. — И прости, что так говорю. Я знаю, что это не помогает.
Я качаю головой.
— Все нормально.
— Что случилось? Делись, если хочешь.
— У нее был рак яичников. Очень агрессивный. — Я вытираю глаза и смотрю на него. — У нее были волосы как у меня. Красивого рыжего цвета. Они все выпали, когда она начала проходить химию. Мне было тринадцать. Четырнадцать — когда она умерла.
Купер обнимает меня так крепко, что у меня вышибает воздух из груди.
— Я помню фотку на твоем трюмо в общаге. Мне больше не называть тебя Рыжей? Это не пробуждает дурные воспоминания?
— Нет. — Я сажусь прямо и шмыгаю носом, пытаясь выдавить улыбку. — Мне правда нравится. Не прекращай.
Он проводит губами по моему лбу.
— Спасибо, что рассказала.
— Я нечасто об этом говорю. — Моя улыбка опять дрожит. — Папе не нравится. Я думаю, ему все еще слишком больно.
— Ты знаешь, было бы странно целоваться под взглядом Эдварда Каллена, — острит он.
Я смеюсь сквозь слезы. Уже третий раз подряд меня поражает его заботливость. Он спросил о моей маме. Проверил, хочу ли я слышать от него прозвище Рыжая. А теперь это — точно понял, когда мне нужно посмеяться, чтобы не накручивать себя снова.
— Это у нас давно, — говорю я. — Я начала читать «Сумерки» в больнице. Именно эта серия заставила меня влюбиться в чтение.
— Ну, тогда решено, — говорит он. — Нам нужен книжный обмен. Я прочту «Сумерки», а ты заценишь «Властелина колец».
Я тянусь к книжным полкам рядом с кроватью — мои потрепанные книжки серии стоят прямо посреди верхней. Я беру первую и пролистываю. Если Купер ее прочтет, то увидит все абзацы, которые я выделила маркером. С тех пор я прочла сотни книг и знаю, что серия не идеальна, но все равно обожаю каждое слово.
— Тебе, наверное, не понравится. Эти книги — не из тех, что ты обычно читаешь.
— Мне понравились фильмы, — отвечает Купер. — А тебе понравится «Братство кольца».
— Ладно, — говорю я. — Но если я брошу, потому что там мало романтики, не…
— Жучок? — зовет папин голос. — Ты дома?
У меня сердце уходит в пятки.
— Шкаф, — бормочу я, заталкивая туда Купера. — Скорее.
Он закрывается в шкафу в тот самый момент, когда папа стучит в дверь.
35
Купер
С тех пор как я начал свои половые приключения, мне пришлось дважды бесцеремонно залезать в шкафы. Один раз потому, что у девушки, с которой я мутил, был парень и она не озаботилась сказать мне об этом, а другой раз потому, что строгие родители рехнулись бы, увидев в спальне дочери мальчика. Я прятался под кроватью, за занавесками и, в один запоминающийся раз, висел на карнизе, как Ромео, мать его, Монтекки. И это только те случаи, когда меня не поймали. Я все еще вздрагиваю, вспоминая, как получил по заднице отлично брошенным шлепанцем, убегая из дома в одном белье. У той бабки была твердая рука.
Но до сих пор я не воспринимал скрытность так серьезно. Я едва дышу, чтобы тренер не услышал ни звука. Я не так сильно переживаю о том, что случится со мной, если меня поймают, — просто хочу избавить Пенни от неловкости, особенно после того, как она так честно рассказала мне о матери.
— Пенелопа, — говорит тренер, — я думал, ты вернулась в общежитие.
— Вернулась, — говорит она. Я подглядываю в щель между ламелями — это дверь с деревянными жалюзи, а значит, у меня неплохой вид полосками, но так гораздо вероятнее, что тренер может что-то заметить. У Пенни в руках формуляр с итогами лабораторной. — Я забыла это, и пришлось вернуться.
— Надеюсь, ты не шла пешком из кампуса, — говорит он. — Мия же забрала тебя, верно?