Снова тишина. Скотт, не веря, переводит взгляд с меня на ключ и обратно.
— Нихрена не врубаюсь. Ты же трахнул ее, да? — киваю, сцепив зубы. — Ну это то понятно, я не сомневался. Видео не смог снять? Так у тебя же еще чуть меньше месяца до Рождества.
— Не в этом дело.
— Так объясни мне, твою мать, что происходит?!
Митчелл хлопнул ладонью по столу, не сводя с меня напряженных глаз. Я же в момент почувствовал дикую усталость от всех этих разговоров.
— Диана теперь моя женщина.
— Ты серьезно сейчас? — для Скотта сегодня просто день откровений. Не выдерживаю и разражаюсь диким хохотом. — Какого хуя ты ржешь?! Нормально сказать можешь, а не эту хуйню?!
— Не ори! — осекаю жестко, так же резко, как и начал, прекратив смех. — Тебе популярно объяснить, что значит словосочетание «моя женщина»?
— Я знаю, что это значит, но данные слова к тебе отнести, извини, уж, никак не способен, — друг вскочил и принялся мерить шагами кабинет. — Ты заболел?
— Можно и так сказать, — снова сглатываю, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу. — Влюбился.
Единственное слово заставило Скотта Митчелла прирасти к земле, словно статуя. Всегда равнодушные в любой ситуации глаза сейчас пробивают меня волнами дикого неверия и шока. Он запускает руку в волосы, теребя и так слишком потрепанную шевелюру, а затем хриплым голосом уточняет:
— Влюбился?
— Да. Влюбился. Я люблю Диану Уильямс.
Если что и рассчитывал услышать друг в моем кабинете, то явно не это.
Глава 22
Скотт
Не верю. Не верю, блять.
Это же Джеймс Тернер — мастодонт равнодушия и цинизма. Да у него баб было столько, что вспоминать страшно, и ни одной не удавалось ни то, чтобы влюбить — заставить в апартаменты привезти. Вечно трахал где-то по гостиницам, да по их квартирам. Либо в своей, специально для этих случаев отведенной.
Друг серьёзен. Вижу, что не стебет. Все как на духу выкладывает. Напряжение выдает пульсирующая на шее вена. Закидываю голову и, наконец, даю волю эмоциям — я просто смеюсь.
— Как? Как, блять, ей это удалось? — смотрю в карие глаза напротив, задавая мучающие сознание вопросы. — Что она делает такого, чего не даёт больше ни одна другая баба?
— Знаешь, все до безобразия просто, мужик, — Тернер не улыбается, продолжая сверлить меня взглядом, — она не строит из себя ту, кем не является. И действительно меня любит. За то, что я — это я. А не мои деньги, положение в обществе или те возможности, которыми я могу ее удостоить.
— Это она тебе сказала или кто просветил? — ухмыляюсь, усаживаясь обратно в кресло.
— Сам вижу. Понимаешь, Скотт, это ни с чем не спутаешь. То, как она смотрит… Да у меня, блять, сердце начинает так кровь гнать, что я просто задыхаюсь! Понимаешь? — возбуждение на лице друга заставляет меня резко поверить в его маниакальную зависимость от женщины. — А, конечно не понимаешь, — отмахивается, — это чувствовать надо. Все, что она делает, привлекает меня: как говорит, как думает, как слушает, как эмоции свои выражает. Да даже, мать твою, как спит! Я все в ней хочу, понимаешь? Я ее не вижу и с ума схожу. Когда она что-то рассказывает, ловлю каждое слово, потому что мне действительно важно ее слышать. А то, как она меня обнимает… Говорю и мурашками покрываюсь, будто руки ее на себе ощущаю. Не вижу Диану всего ничего, а уже невероятно скучаю, Скотт. И теперь не по барам хочу зависать, рассматривая бесконечную вереницу размалеванных искусственных баб, а домой хочу. Есть приготовленный ею ужин, обнимать ее всю, целовать. Любить.
Выдал все это и замолчал, только грудь тяжело поднималась и опускалась, будто марафон пробежал.
— Я думал, что все эти сказки про любовь — не более, чем выдумка женщин, повернутых на романтике.
— Я в нее втрескался по уши ещё в долбаном Таллахасси. Смотрел на то, как она лихо управляется с отцовским пикапом и жуёт бургер, перепачканная майонезом, и понял, что вот оно — мое. Но как последний долбоеб тащил себя по накатанной вниз, прикрываясь каким-то долбанным чувством свободы, — Тернер поднимается с кресла, расстегивая верхние пуговицы на черной рубашке, складывает руки в карманы и отворачивается к окну. — Сейчас я понял, что не жил даже. Хуйней занимался. Тратил время на такую беспросветную дичь, вместо того, чтобы видеть в жизни то, что так щедро намазано перед нашим носом, но нам все мало. А эта маленькая женщина мне глаза раскрыла.
— Чем же?
— Своей философией. Своим опытом. Своим упорством и трудом, — разворачивается ко мне и прочищает горло. — Она такого дерьма хапнула, Скотт. Ты себе в своей беззаботной сытой жизни даже представить не можешь. И наши долбаные игры сейчас выглядят не просто скотскими. Ничтожными. А мы с тобой два зажравшихся ублюдка.
Молчу, переваривая откровения друга. Наблюдаю за тем, как Джеймс снова разворачивается к окну, устремляя взгляд в одну точку.
— Сказать, что я в шоке — не сказать ничего. В полном ахуе. И от твоей влюбленности, и от монолога.
