Но Мандельштам в «Стихах о неизвестном солдате» живописал не только свой ужас перед растворением личности в этих бесконечных исчезающих рядах. Он рассказал о чисто физическом ощущении накрывающей всех, засыпающей всех земли. Это взрывы, это окопы, это холмы могил. Это уход всего в почву, куда-то в органику, в глину, ощущение кончившихся рельсов. Потому что заканчивается внятная и разумная история просвещения, заканчивается логика – и начинается страшная жизнь толпы, начинается алогичная, лишённая смысла, лишённая стержня страшная жизнь почвы…
Теперь о том, почему Мандельштам оказался в России самым популярным и самым элитарным поэтом. Конечно, не только потому, что написал гениальные стихи «Мы живём, под собою не чуя страны». Даже цитировать сейчас уже страшно:
Мандельштам в 1933 году сказал Ахматовой: «Поэзия сегодня должна быть гражданской». Вдумайтесь! Тот самый Мандельштам, который сказал когда-то: «Поэзия никому ничего не должна», – вдруг в 1933 году говорит: «Поэзия должна быть гражданской». Почему именно Мандельштам – эстет, поэт утончённый, чрезвычайно сложный, владеющий опять-таки огромным полем культурных ассоциаций, свободно вплетающий в стихи и газетную цитату, и Леконта де Лиля, и множество своих современников, – каким образом Мандельштам стал таким народным? Ответ на этот вопрос довольно парадоксальный.
Дело в том, что пресловутая трусость Мандельштама (ничего общего не имеющая, конечно, с реальной трусостью) – это обострённая чувствительность; это то, что Ходасевич называл «через меня всю ночь летели колючих радио лучи». Это сверхчувствительность поэта, которая была у Маяковского, Ахматовой, Пастернака. Мандельштам чувствовал то, о чём другие боялись даже подумать, – а Мандельштам формулировал это. Его «вечный трепет», который называли иногда «иудейским трепетом», этот вечный трепет невротика, его постоянный страх, его ощущение великих перемен – именно это позволило ему написать «Четвёртую прозу», именно это ещё в самом начале, в первый год ужасного десятилетия, тридцатых годов, позволило сказать, что «страх стучит на машинках», страх заставляет всех прорываться в какую-то чудовищную, необъяснимую жестокость: «Приказчик на Ордынке работницу обвесил – убей его! Кассирша обсчиталась на пятак – убей её!»
Пока другие себе внушали, что, может быть, до самого-то страшного не дойдёт и «жить стало лучше, жить стало веселее», Мандельштам первым своей гениальной интуицией физически почувствовал, что наступает время кошмара, время сплошного и мрачного террора и что сопровождаться этот террор будет тщательно организованной деградацией.
Я склонен согласиться с Юрием Карякиным, который интерпретировал мандельштамовского «Ламарка» как стихотворение не просто о лестнице революции, но о спуске по ней, о том, как отказывает зрение, слух, как расчеловечивается толпа, о том, как люди сами сходят в ад, в ад безликости. Это та же расчеловеченность, которая есть в «Стихах о неизвестном солдате», те же расчеловечивание и распад, но угаданные ещё за четыре года до того. Кстати сказать, я-то думаю, что стихотворение Мандельштама «Ламарк» восходит не только к «Выхожу один я на дорогу…», как замечательно показал Жолковский, но и к стихотворению Брюсова:
И вот с нами такими – «И от нас природа отступила // Так, как будто мы ей не нужны», – с нами, лишёнными зрения и слуха, – «Наступает глухота паучья, // Здесь провал сильнее наших сил», – можно делать уже всё что угодно. Эта летопись, хроника деградации Мандельштаму удалась гениально.
Но тем сильнее, тем ослепительнее сияют в совершенно безвоздушном пространстве его воронежские стихи. Я, честно говоря, больше всего люблю «За Паганини длиннопалым»:
У Пинчона в моём любимом романе «Against the Day» герои путешествуют сквозь время и слышат мощный трубный рёв, в котором уже чуть-чуть – и можно будет различать голоса, но пока их не слышно, ощущается только страшный запах экскрементов и рвоты. Это убедительно и здорово сделано. А вот у Мандельштама, когда он путешествует сквозь историю, слышны только звуки скрипки и запах хмеля:
