Я посмотрел внимательно на Машу. Что хатам в Москве-то ловить? Город, как город. Большой. Вполне западный мегаполис. Потрясающие рестораны. Night Life. Хотя в Ватикане мне что-то подобное говорили… Я покачал головой, сказал, что устал думать, слез с полки, отобрал у Маши CD-плейер и взял «Навигатор» – единственный диск БГ, продававшийся в Вятке. Хороший выбор. Даже если выбора нет.
– Иосиф, зачем хатам оказался нужен именно ты?
Я вздрогнул. Маша очень редко называла меня по имени.
– Да не то, чтобы я им был очень нужен. Они проверили меня на соответствие. Какие-то генетические коды. Не знаю… Меня посвятили только в третью степень. А сколько нас таких?
Я подумал, что если окончательно поссорюсь с хатами, то, действительно, рискую пропасть навеки. После чего на военном спокойствии я медленно и сладко заснул.
Четыре следующих дня пути прошли в разговорах, музыке, книгах и фильмах. Я набросал в блокноте комментарии к тексту Германа. И хотя я уже начал привыкать писать ручкой по бумаге, но не мог избавиться от предвкушения вскоре перенабрать эти записи на компьютере и отправить Антону.
За окном сменялись роскошные пейзажи сначала Западной, а потом и восточной Сибири. Пересечение каждой великой реки – от Оби до Лены, имена которых у меня до этого ассоциировались только с кабинетом географии, мы отмечали стограммовой бутылочкой армянского коньяка (виски кончился еще на Оби). И реки приобретали в моем сознании яркую воплощенную реальность, переставая быть именами, наносимыми почти наугад на немую контурную карту.
Армянский коньяк оказался нежным и тонким. Я вдруг понял, почему Черчилль выписывал себе его так издалека, не удовлетворяясь французским: у армянского коньяка оказался естественный вкус, легкость и глубина, в отличии от некоторого деревянного привкуса, терпкости и заметной крепости французского. Зато вкус у французского коньяка гораздо богаче. Впрочем, понятно, что вкус это вопрос не только вкуса, но традиций, предубеждений и маркетинга.
Закончив очередную дегустацию коньяка, я заметил, что Маши вот уже полчаса нет в купе и отправился ее разыскивать. Она оказалась в соседнем тамбуре увлеченной разговором с каким-то железнодорожником в форме. Железнодорожник увидев меня поправил фуражку и исчез.
– Чего он от тебя хотел?
– Звал меня замуж.
– Замуж? Сочетаться законным браком или…
– Законным браком.
– Не соглашайся. Never marry a railroad man. Есть такая песня. Веремся в купе, я тебе ее поставлю.
– Я и не согласилась.
– Тогда пошли в купе.
– Выходить замуж за тебя?
– Репетировать.
Я подключил к плейеру колонки, заботливо купленные в Вятке.
– Все таки хорошо, Маша, что ты не одинока!
Как в известном анекдоте про бомжа,[73] жизнь налаживалась. И несколько раз я задавал себе вопрос: а не это ли – счастье? Поезд, увозящий тебя от кошмаров прошлого, любимая женщина, взятая с боем, предвкушение упоительного и (спасибо Звездочке) обеспеченного будущего. Ну а если счастье выглядит именно так, то как же его удержать?
А если не удержать, то хотя бы запомнить…
Вслед за этими мыслями, наступало легкое чувство несправедливости. Несчастья всегда тяжелы, нервны и драматичны. Оттого много обдумываются и обсуждаются. И хорошо запоминаются. А счастье, оказывается, – легкое. Почти незаметное. Никакого сравнения с неприятностями даже средней величины. И забыть его так легко, что даже непонятно, как его запомнить.
Впрочем радоваться нам сейчас стоило примерно как тому самому бомжу. Расклад был, мягко выражаясь, не в нашу пользу. Антон в Америке. Матвей – в психушке. Я – во всех мыслимых розысках, к тому же Крыса отобрала у меня бизнес.
Так что с PR Technologies мне похоже придется проститься. А что тогда меня связывало с Россией? Мама? Ну мама будет рада, где бы я не находился, лишь бы мне было хорошо. Особенно после такой истории. Я, кстати, был очень благодарен Маше, за то, что пока я мотался по тюрьмам и монастырям, она успокаивала ее как могла.