Я решил попытаться использовать сигарету как тайм-аут и сосредоточиться. Немедленно в голову пришел дурацкий анекдот: оптимистичный русский футбольный комментатор, сообщает, что хотя Россия и проигрывает Бразилии 0:4, но рано расстраиваться. Еще ничего не потеряно. Идет всего лишь пятнадцатая минута матча.
Жизнь на глазах выходила из под контроля. Такая хорошая спокойная московская жизнь. С работой и тусовками, романами и кинотеатрами, книгами и футболом. К концу сигареты мне стало окончательно страшно и захотелось рассказать кому угодно, хоть Писателю, хоть Председателю ФСБ, хоть Антону с Мотей обо всем, что происходит. Снять с себя ответственность за все это. Переложить на кого-то еще.
Зачем я связался с ФФ? Зачем подписал эту дурацкую бумажку? Зачем потом забил на подпись?
Fuck, fuck, fuck! И что мне теперь делать? Бежать к ФФ и требовать объяснений? Рассказать все органам? Позвонить Маше и наорать на нее за дурацкий скептицизм?
Сигарета кончилась. И уж не знаю зачем, наверно просто так, чтобы еще потянуть время, я как-то жалобно сказал:
– Давайте поедем к ним на квартиру. Посмотрим, что там?
– Да были мы там. Ничего интересного. К тому же, если экспертиза подтвердит самоубийство, то вообще вопросов нет. Депрессия. Да и из записки следует, что она немного не в себе.
– А что в записке?
– В принципе, вам это показывать нельзя. Но ладно. Вот:
"Жизнь имеет разные формы. Смерти нет. Я ухожу к Илье. Я ему там нужнее, чем здесь. Дорогие родители, простите, если можете. Прошу не искать виноватых в моей смерти прямо или косвенно. Цианистый калий в капсулах приготовил мой муж собственноручно.
Лиля
PS Извинитесь, пожалуйста, за меня перед соседкой"
Соседкой… «Родителей жалко до слез» – подумал я. Но вслух сказал совершенно другое…
– Не так уж она и не в себе. Беспокоится, чтобы никто не пострадал из-за яда.
– Это да. А начало записки?
– Поехали а? – попросил я уже совсем жалобно. Голова у меня возвращалась в норму.
– Ну, поехали. Подождите, я тогда печать возьму. Квартира-то опечатана.
Мы вошли в квартиру. Я уже знал, на что хочу смотреть. Я включил компьютер. И чертыхнулся. Жесткий диск был отформатирован. Лиля оказалась аккуратной девушкой. Я полез в стол. Писатель наблюдал за мной молча. В столе была куча дискет, кассет, фотографий, сломанных часов, калькуляторов, ручек, карандашей, брелков и всякой дряни. Ничего интересного.
От нас для археологов останется гораздо больше предметов чем от египтян, – подумал я. У них все было деревянное и тряпичное, кроме ножей, посуды да украшений. А у нас пластик, железо, алюминий. Археологов я всегда недолюбливал из-за того, что основным источником данных для них являются вскрытые могилы. Я понимаю, что в них клали разную ценную утварь, а главное – под землей происходит консервация прошлого, но все-таки – могилы…
Мой взгляд упал на лампу, стоящую на полу.
Я подошел к аудио-системе и посмотрел, что в ней. Чезарии Эворы там уже не было. Зато был Johann Sebastian Bach. Famous Organ Works.
– Надо найти ампулу калипсола и шприц, – сказал я. – Тогда кое-что прояснится.
– Что? – удивился Писатель.
Но приступил к поискам вместе со мной. Я проверил под постелью и в ванной.
Через минуту из кухни вошел Писатель, глядя на меня как доктор Уотсон на Шерлока Холмса. В руках у него была салфетка, а в ней пустая ампула от калипсола и маленький шприц.
– Есть, – сказал он. – Нашел в помойке на кухне. Как вы догадались?
– Она сказала мне, что употребляет калипсол. Такой редкий наркотик.
– Что это дает следствию? Это все-таки самоубийство?
– Да. Она сначала укололась калипсолом, потом легла в постель, включила нижний свет и музыку. Когда калипсол начал действовать, съела капсулу с цианистым калием. Минут через пять капсула растворилась. Вот и все.
Я попрощался с Писателем, решив, что слова больше лишнего никому не скажу. Объяснил, что находка шприца и пузырька подтверждает версию о самоубийстве на 100%, что депрессия – явная и очевидная причина, и что я в любое время дня и ночи готов с ним встречаться на эту, да и на любую другую тему.
Я позвонил Антону в офис и сказал, что Лиля умерла и что я сейчас к нему приеду. У меня был такой голос, что он не задал ни одного вопроса. Сказал, что Моте он позвонит и чтобы я сразу шел в кафе прямо напротив его офиса, намекнув, что в кабинете вести разговоры неумно.
Я вошел в кафе. Матвей и Антон сидели друг напротив друга. Глаза у Антона были темные. Спина у Моти – сгорблена. Вместо «здрасьте» он обратился ко мне, не обращая внимания на официантку:
– Ты уверен, что это твой ФФ?
– Как сказать… И не мой он, в общем…
– Давай мне его мобильник.
– Подожди, Мотя, подожди…
