Раздумывая над всем этим в том молниеносном темпе, который был задан Фонарем, я в первый раз проклял свою привычку ходить в казино. Было понятно, что если я отделаюсь 300 долларами, полученными от Антона, и на этом закончу игру, то мне надо благодарить судьбу и Бога в тех словах и действиях, которыми я за всю жизнь не пользовался.
Потому что, судя по нездоровому блеску в глазах Фонаря, я понимал, что он готовит серьезный спектакль. Народ, почуяв то же, что и я, начал подтягиваться. Дикая скука заставляет выдумывать дикие развлечения. Нас постепенно стали обступать. Фонарь предложил пересесть за дубок (обеденный стол) и нарочито попытался отогнать зрителей, хотя видно было, что внимание это ему весьма приятно.
Мое настроение не внушало мне никакого доверия. Я чувствовал, что хочу проиграть поскорее и отделаться малой кровью, но понимал, что малодушничаю и что пора менять концепцию.
Потому что уже – все. Слишком много напряжения, глаз и эмоций вовлеклось в нашу, еще не начавшуюся, игру. Я посмотрел на Фонаря. Он сосредоточенно мешал карты.
Наконец, мне пришла в голову первая разумная мысль. Мне нужен был консультант. Он же секундант. Лучше, чтобы это был не блатной. Блатной будет вынужден отстаивать честь фонаревского мундира. Но при этом мне нужен был человек, хорошо знающий правила и пользующийся у камерной братвы авторитетом. Я решил взять инициативу.
– Пацаны, – сказал я. – Я здесь без году неделя. Правила знаю плохо. Но живу по понятиям. Мне нужна ваша помощь. Кто готов честно без кидалова помочь?
– Прарок – залатой пацан. Я ему памогу.
Я посмотрел на говорящего. Кличка Коба. Плотный. Рыжеватый. Лицо в оспинах. Глубокие карие глаза. Одет в новый тренировочный костюм, хотя жара такая, что все ходят в трусах. Вчера рассказал мне, что он сын грузинского вора в законе. Мы обменялись с ним адресами, по которым надо сообщить, если с нами что-то случится. Я дал адрес мамы и Маши.
Вроде, Коба нормальный мужик. Пусть молодой. Но его отец мог многому научить. Хотя воры редко живут со своими сыновьями. Жить с семьей – это не по понятиям. Ладно. Если не будет тормозить – может, и отобьюсь. Лучшего все равно нет.
– Спасибо, Коба! Расскажи, я могу выбирать игру?
Коба сел рядом со мной.
– Это как ви дагавиритес.
– Договариваемся. Я каждый раз выбираю игру сам. Какую захочу.
– Не катит, – сказал зло Фонарь, не ожидая сопротивления с моей стороны. – Ты мне свой бридж объявишь. И мы будем полдня фишки метать.
– А ты мне сику или деберц. Будешь меня полдня учить.
– Давай так забьемся: раз ты, раз я. Ставку включаем по очереди. Один объявляет ставку, другой игру. Но чтобы без приколов – если пять пацанов эту игру знают – играем. Если нет – ты попал. Очко переходит в зрительный зал.
Камера взорвалась хохотом. Надо было обязательно отшутиться в ответ. Я примерно уловил стилистику местного юмора.
– Вот с твоего очка, Фонарь, и начнем. С двадцати одного.
Моей шутке смеялись больше и громче. Кто-то даже захлопал. Я вообще к своим сильным сторонам всегда относил умение издеваться над людьми. Из-за этого в школе у меня было много проблем.
В тюрьме я вел себя предельно осторожно, потому что, как в любом закрытом табуированном обществе, отношение к словам здесь предельно серьезное. Но сейчас надо было отбиваться.
– За мое очко ты еще ответишь, – сказал покрасневший Фонарь. – Но очко, так очко. Моя ставка – пятьдесят баксов. И я банкую.
– Коба, кто должен банковать?
– Сбросьте да туза. И пуст предъявит бабки!
– Не вопрос. Разбей, командир.
Фонарь бросил мне бумажку в пятьдесят долларов, которая была очень похожа на нарисованную. В камерной полутьме понять это было невозможно. Я решил не нагнетать обстановку и разменял ее молча. Фонарь сдал до туза (туз выпал мне) и игра началась.
Первую игру я выиграл. Вторую тоже. Третью тоже, хотя Фонарь заставил меня играть в сику, правила которой я знал едва-едва. Потом я заказал покер и проиграл по собственной дури. Потом мы сыграли два круга в буру. Я опять выиграл. У меня было уже не меньше 500 долларов. Правда, мне все больше и больше казалось, что нарисованных. Фонарь раскраснелся и говорил обиженным голосом, что он играет без кляуз, что фишка не прет и что я его делаю. Как честный человек может делать карточного шулера, жонглирующего колодой, я не знал. Поэтому решил сделать паузу.
– Фонарь, – сказал я. – Давай договоримся! В долг я играть с тобой не буду. И ты со мной не будешь.
– Ты че, хезишь, я за базар не отвечу?! – И он резко приподнялся над табуреткой.
– Нет, – немного испугался я. – Ответишь, конечно…
Я запнулся. Никогда не поймешь, каким словом кого в тюрьме можно обидеть. Особенно, когда человек сам хочет обидеться и ищет повода. Но я не готов был верить в долг, исключительно потому, что хотел закончить игру поскорее. Кроме того, я отлично помнил сцену игры в трехкарточный покер в одном из моих любимых фильмов «Карты, деньги, два ствола». Главное, я помнил, чем она кончилась.
