— Что-то не так? — спросила Пейдж, и я понял, что застыл в дверном проеме с открытым от удивления ртом.
— Я… я и мечтать не мог, что попаду в такое место.
— В какое такое?
— В убежище, где кипит жизнь. Я очень давно — ну, не тысячу лет, конечно — не видел сразу столько народу. И все здесь такие, такие…
— Нормальные?
Я кивнул.
— Прямо как волосы в рекламе.
Я улыбнулся.
— Знаешь, как говорят по телеку: «для нормальных волос»… — стала пояснять Пейдж.
— Да-да, понятно, — сказал я, не дослушав, и шагнул вперёд.
— Может, ты хочешь сидеть за столом один, если ты ещё не оправился от шока…
— Да нет, зачем? — отказался я. К столику мы подошли, набрав полные тарелки всякой еды, и сели рядом с женщиной, уши у которой были закрыты ватными тампонами, а голова перебинтована. Я вспомнил трупы, которые видел на улицах: из глаз и ушей у них шла кровь, будто взрывная волна действовала на них изнутри, а не снаружи. Сколько всего я видел, о чем никогда-никогда не хочу вспоминать.
— Джесс, познакомься: это моя приемная мама Одри, — сказала Пейдж. Одри улыбнулась. Она была красивая, слишком приятная, чтобы быть женой Тома. Пейдж написала что-то в маленьком блокноте на пружинке и протянула его Одри. Та, прочитав, сказала:
— Привет, Джесс.
Одри протянула руку, и я пожал её. Рука была мягкая и теплая. Женщина с сочувствием посмотрела на мою перебинтованную кисть — на повязке уже проступило пятно крови.
— Будешь пить? — спросила пожилая женщина, подошедшая к нашему столику с подносом, на котором стояли пачки с соком.
Я поблагодарил и взял яблочный. Пейдж тоже выбрала себе сок. Уходя, пожилая леди подмигнула мне.
Передо мной на тарелке лежала большая отбивная с жареным луком и томатным соусом, а рядом — огромный ломоть ароматного, ещё теплого хлеба.
— Ты, наверное, почти не ел в эти дни? — спросила Пейдж.
— Ел, но… Ты знаешь, хотел сказать «но это долгая история», а на самом деле, я просто очень устал сегодня и страшно голодный, — произнес я с набитым ртом, стараясь тщательно пережевывать пищу. Я заставлял себя есть медленнее, аккуратнее, чтобы произвести хорошее впечатление, а потом прикусил щеку и пришлось «запивать» боль соком и вымученно улыбаться.
— Где ты жил? — спросила Пейдж, заглянув в блокнот своей мачехи. А мне так хотелось, чтобы этот вопрос исходил от неё самой.
— Почти все время в Рокфеллеровском небоскребе, — ответил я, пережевывая макаронный салат. Боже, каким же он оказался вкусным: песто с базиликом, сыр, оливки, а я ещё посыпал этот кулинарный шедевр хлопьями перца чили.
— Там, где снимают телешоу?
— Думаю, да. Я нашёл телестудию на одном из этажей. Это небоскреб на Рокфеллер-Плаза, большой и надёжный. Я устроился высоко над городом, на шестьдесят пятом этаже в ресторане «Комната радуги». Оттуда открывается прекрасный вид на Нью-Йорк и есть смотровые площадки. То есть, в нынешнем виде нет ничего прекрасного, просто очень хорошо просматривается город.
— И на что он теперь похож?
Я отложил вилку и стал рассказывать, что видел, а Пейдж записывала мои слова в блокнотик. Когда я закончил, Одри улыбнулась, одобрительно кивнула и тихо спросила:
— Сколько… вас… было? — По её голосу было понятно, что она себя не слышит.
— Нисколько. — Я ковырял еду вилкой — аппетит сразу пропал, как только нахлынули воспоминания. — Я был один. Когда началась атака, я ехал в метро…
И я рассказал им свою историю. О том, как классно было лететь на самолете из Мельбурна в Нью-Йорк, как поразил меня шумный, никогда не замирающий мегаполис, об ооновском лагере и новых друзьях, неожиданных, но таких замечательных, я говорить не стал — я начал с момента нападения на город, с того мгновения, когда все люди сравнялись просто потому, что уцелели, выжили. Я рассказал, как выбрался из туннеля и ещё раз подробно описал, что видел со смотровой площадки.
Я объяснил, чем стали для меня Анна, Мини и Дейв. Мы больше всех сдружились в лагере ООН и могли бы стать отличной командой. Хотя мы, наверное, успели немного надоесть друг другу, потому что поездка к Мемориальному комплексу 11 сентября получалась какой-то напряженной. Только наши пикировки не шли ни в какое сравнение с тем, что началось дальше. Вагон накренился, замигал свет. Огненный шар пробил дверь и ворвался внутрь, бросив нас на пол — и мир исчез. Я вернулся в темноту и боль, а мои друзья ушли навечно. Так начались двенадцать дней одиночества, которые я провел как в бреду. Но я вырвался из липкого наваждения — иначе было нельзя. Я не просто сохранил память о друзьях: они остались жить в моём воображении. Они покинули меня именно в тот момент, когда я оказался готов принять их смерть, потому что понял: если хочешь выжить, полагаться нужно только на себя.
Я говорил медленно, чтобы Пейдж успевала записывать для Одри. Мерное тихое поскрипывание ручки по бумаге успокаивало, позволяя мне смотреть на события этих недель со стороны, отстраненно; важной казалась не столько сама информация, сколько участие в том, что стало с человечеством.
— Какой ты молодец! — сказала Пейдж. — Я бы ни за что не выжила на твоем месте. Ни за что на свете.
