Впадаешь в странное чувство, называемое апатией, которое выедает остатки разума, остатки чувств. И ты исчезаешь. Постепенно. Медленно. Рассыпаешься на мелкие кусочки личности, перестаешь замечать реальность и жить в ней. Ты больше не обязан ощущать силу притяжения. Тебя вполне устроит расклад, в котором земля отпустит твое тело и разрешит ему покинуть границы вселенной. Тебе плевать на окружающих. Плевать на самого себя. Ты лишен эмоций, лишь чувствуешь невыносимую боль, которая вскоре сливается с мертвым биением твоего сердца и становится неотъемлемой его частью.
Я потеряла свое будущее. Потеряла свое спасение.
Моя любовь умерла, и теперь жизнь стала не просто серой, она стала черной.
Несколько часов подряд, подушка утопала в моих слезах. Сейчас она полностью мокрая, жесткая. Но я не обращаю на это внимания. Просто лежу и смотрю в одну точку перед собой. На фортепиано. Оно когда-то излечивало раны.
Это время прошло.
С того момента, как Астахов привез меня домой, я не выхожу из комнаты и не собираюсь это делать. Пытаюсь дышать ровно, но иногда сбиваюсь и ощущаю дикую боль во всем теле. Затем вновь стараюсь восстановиться и вновь вглядываюсь в темное дерево инструмента. Все думаю о том, что неплохо было бы позвонить тому, кто сможет его настроить.
Хотя на самом деле мне плевать.
В комнату кто-то заходит. Я не отрываю глаз от фортепиано.
— Лия?
Это мама.
— Лия? Давай поедим. Пожалуйста.
Я молчу.
— Нужно питаться, чтобы не было плохо.
Наверно, мое повторное молчание дает ей понять, что мне плевать на свое самочувствие.
— Дорогая, — неожиданно срывается мама, и я слышу, как она тихо всплакивает. Хочу посмотреть на неё, но не двигаюсь. — Пожалуйста, не поступай так с нами. То, что случилось в парке, это ужасно. Но ты не должна замыкаться в себе.
Закрываю глаза, и стискиваю зубы. Мне вновь больно. Ужасно больно! Рана раскрыта, кровь льется наружу. Судорожно вдыхаю воздух и прикусываю губу.
— Лия, пожалуйста, скажи мне что-нибудь! — умоляет мама. — Не молчи.
Её слова бьют по мне, словно пощечины. Я понимаю, что должна ответить, но не могу пересилить ноющее чувство в груди.
— Я знаю, что ты вновь связалась со стаей, и если это успокоит тебя — я ничего не скажу против. В конце концов, это твоя жизнь, и твой выбор. Мы с отцом не должны были ограждать тебя от друзей, так что прости нас.
Неужели она считает, что извинения сейчас облегчат мою душу?
Спасибо, конечно, но мне плевать.
Я молчу.
Неожиданно мама подходит ко мне, садится рядом и касается холодной рукой моего ещё более холодного плеча. Она медлит. Тяжело дышит.
Я напрягаюсь, так как уже отвыкла от подобной близости, но все же с любопытством замираю.
— Мне так жаль, — срывающимся голосом шепчет она, и краем глаза я замечаю, как безвольно повисает ее голова. — Так жаль, что тот мальчик погиб.
О боже, нет. Только не произноси его имени. Прошу. Не надо. Это меня убьет.
И, словно специально, мама продолжает:
