Мы въехали во двор – Платон заметно побледнел, снимая барьер, но в этот раз все закончилось быстро, и уже спустя минуту он выглядел абсолютно нормально. Пока он загонял внедорожник в гараж и избавлялся от следов поездки, я тупо стояла у входа в дом.
Не было сил даже открыть дверь. Непонимание иссушило меня под ноль. Я надеялась, что информация о родственниках поможет понять, как действовать дальше, – но в итоге оказалась совершенно разбита и запутана в своих чувствах.
– Все будет хорошо, – донесся до меня спокойный уверенный голос.
Платон стоял за моей спиной, в жалком шаге, отделяющем нас друг от друга.
– Ага, – сказала, не оборачиваясь. – Спасибо, что…
Слова застряли в горле острым комом. Мне слишком за многое хотелось его поблагодарить. За заботу, за незримую поддержку. За то, что он попросил узнать про родню – хотя мог бы «потерять» лист по пути к Виктору. За то, что согласился съездить к моему отцу. За то, что не задавал лишних вопросов и никогда не заставлял меня сделать что-либо против моей воли.
Но как облечь все это в одну фразу?
Я не знала.
Платон осторожно взял меня за плечо и развернул на сто восемьдесят градусов.
– Ты сегодня, конечно, превзошла саму себя. – Он пальцем поднял мой подбородок, заставляя взглянуть себе в глаза. – Виктор теперь с ума сойдет от незнания, что за красавица зашла к нему в гости.
– Я старалась, – грустно хмыкнула. – Если честно, мне хотелось тебя позлить.
– Позлить? – Он негромко рассмеялся. – Я давно так не веселился. А проплешина в волосах? Нет, ну чудо же! Даже жаль, что нас не отловили какие-нибудь гопники в подворотне. Их бы удар хватил, гарантирую.
Я тронула эту самую проплешину пальцами и хмыкнула. Мне начало передаваться настроение Платона, его беззаботная легкость. Мысли об отце и женщине, похожей на мать, незаметно отходили на дальний план.
Платон притянул меня к себе, взяв в кольцо рук. Мне не хотелось вырываться. Я позволила моменту просто существовать. В холодной ночной тишине, на улице, под пронизывающим ветром.
– Ты не изменила губы, – отметил Платон. – Они все такие же красивые.
Он приблизился к ним, мазнул быстрым касанием, проверяя мою реакцию, но не напирая. Не настаивая. Не пытаясь подмять мою волю своим желанием.
Я спросила с неверием:
– Ты всерьез готов целовать чудовище?
– Мари, я уже говорил: мне плевать на твою внешность. Отрасти ты себе хоть хвост и третью руку, я не перестану хотеть тебя поцеловать.
Поцелуй углубился, стал злее, ненасытнее. И я раскрылась ему. Поддалась бурной волне эмоций, сносящих все на своем пути. Мои собственные пальцы путались в волосах Платона, его дыхание грело кожу. Мы целовались до исступления.
Затем Платон подхватил меня на руки, внес в дом, не позволяя поцелую оборваться. Захлопнул дверь плечом, усадил меня на перила лестницы и продолжал исследовать губами кожу. Щекотал. Прикусывал. Мы стягивали верхнюю одежду впопыхах – было слишком жарко оставаться в ней, – касались друг друга озябшими пальцами. Грелись друг о друга. Наполнялись внутренним жаром.
Чары так вовремя начали таять. Зелье выветривалось, и без его воздействия мое лицо становилось прежним. Я чувствовала легкое покалывание кожи, к которой возвращался естественный цвет. Словно это поцелуи Платона меняли меня. Делали прежней, не спрятанной под вечной маской или страхом быть обнаруженной.
Дарили желание не существовать, а жить. Дышать полной грудью. Целоваться так, чтобы полыхали губы. Касаться мужской кожи и тонуть в запахе его туалетной воды.
Слышать его шепот:
– Мари…
И нырнуть в нечто неизведанное с головой, как в бескрайнее море.
Платон проснулся рано, Мари еще спала. Рыжие волосы разметались по подушке, словно всполохи огня. Он приподнялся на локте, любуясь ею.
Ожог на ее лице… она словно бабочка с израненным крылом. Он притягивал взгляд и рождал в душе странное чувство трепета. И вместе с тем он не кривил душой, когда говорил, что тот ее не портит.
Ведь под взглядом зеленых ведьминских глаз все остальное не имело значения.
А что, если после ритуала он все же на время сойдет с ума и забудет ее? Навредит ей как-то?
Эта мысль неприятно резанула, и, поддавшись порыву, Платон вынул из прикроватной тумбочки маникюрные ножницы, осторожно срезал прядь волос девушки. Он вплетет их в ткань ритуала, и тогда, что бы ни произошло позже, он не сможет ей навредить.
Осторожно поднявшись, Платон задернул шторы на окне поплотнее. Чтобы свет не мешал ей спать. Пусть в это время года солнце вставало поздно, но на окнах все равно висели тяжелые портьеры. Задернешь – и любой день станет ночью.
Чемоданчик с ингредиентами остался в машине, в их качестве он не сомневался. Но все же надо проверить склянки и пробирки, чтобы внести изменения в ритуал с поправкой на количество и состояние.
«Но сначала завтрак! – мысленно сказал себе орк, спускаясь в столовую. – Может быть, приготовить Мари кофе и принести прямо в постель?»
Он задумался, понравилось бы ей такое или нет. Как-то с братьями они сделали подарок матери – приготовили омлет и чай, принесли на подносе в ее спальню.
