«Кто-то оказался в великой нужде, потому и взял эти деньги», – только и сказал отец Григорис, а отец Манолис потребовал, чтобы всех допросили. А как-то вечером отец Григорис окликнул Симоса и попросил помочь закопать все подношения за деревней. «Так мы их сохраним, – добавил он. – А когда-нибудь вернем туда, где они должны быть». Симос ни о чем не спросил отца Григориса, зная, что тот – святой человек и ничего худого замыслить не может. Отправившись в церковь на другой день, отца Григориса он не обнаружил, узнал только, что тот уехал – отшельничать, подальше от остального мира. Так новый священник остался один.
Отец Манолис ухватил Симоса за плечо и подвел к иконе, на одной половине которой был изображен ад, а на другой – рай.
– Станешь говорить неправду – сам знаешь, куда попадешь, прямиком в ад, – пригрозил он, и Симос вгляделся в языки адского пламени, горящие на иконе.
Йоргос толкнул Симоса.
– Слушай, ты правду говоришь?
На мгновение Симос подумал, что тот прочел его мысли и спрашивает про подношения, но Йоргос, видимо, заметил недоумение у него на лице и пояснил:
– Я про Виолету спрашиваю. Это правда, что ты с ней не разговаривал?
Симос пожал плечами и ничего не ответил. Да Йоргос и не дал ему заговорить:
– Пока ты бежал к Виолете, Маркос рассказывал нам жуткие вещи. Что видели, как Виолета ночью заходит на кладбище. Что она собирает ящериц, а потом их жарит. Что в полнолуние она воет волком.
Симос припомнил спокойный взгляд Виолеты и хотел было рассказать Йоргосу правду, но понял, что оказался в ловушке собственной лжи.
– Гадость какая. Маркос все это рассказывает, чтобы вас испугать.
– Не только Маркос это говорит. Другие тоже. И отцу Манолису не нравится, что Виолета вернулась. Он говорил моей матери, что у Виолеты дьявол внутри засел и что, может, это она во всем виновата. Я сам слышал!
Вреттос снова перепрыгнул через изгородь.
– Отлично, а теперь пойдем поищем остальных на площади.
– Вы идите, а я после догоню, я кое-что забыл! – крикнул Симос и бросился в противоположном направлении.
Он решил навестить Виолету и предупредить, что в деревне про нее говорят недоброе, а если получится, то и признаться в своем предательстве. Подходя к месту, где нашел привязанную собаку, Симос слегка замедлил шаг: он опасался натолкнуться на Маркоса, хотя и был уверен, что дикая болтовня у речки – лишь пустые угрозы.
Дальше Симос пустился бегом, не оглядываясь по сторонам, даже Одинокое Дерево не приметил. Только возле домика Виолеты он обернулся, пытаясь понять, стоит ли оно еще или какой-нибудь ветер его опрокинул. Но дерево было на месте – маленькая черная точка на горизонте. Симос разглядел, как ветер колеблет его листву.
– Ты посмотри, кто пришел! Кто пришел! – воскликнула Виолета, а Манис радостно залаял и запрыгал вокруг, стуча хвостом.
– Здравствуйте, – проговорил Симос срывающимся голосом, словно раскаиваясь, что пришел дважды за два дня. И как ему теперь оправдать свое появление?
– Давай, заходи-ка, я приготовила варенье из розовых лепестков. Попробуй. Может, сделать тебе еще и стаканчик вкусного вишневого сока?
Вскоре Симос и думать забыл о своих метаниях и уселся рядом с Виолетой, держа Маниса на руках. Того уже сморил сон. Виолета рассказывала Симосу, насколько деревня в былые времена отличалась от сегодняшней, а затем прервала рассказ и кинулась к проигрывателю – поставить пластинку. Казалось, она пришла в себя после волнений прошлой ночи.
– Расскажи мне о своих друзьях. В деревне много детей?
Симос покачал головой, а Виолета продолжила:
– Раньше в деревне было много детей. В каждом доме по десятку. Ну-ка расскажи мне, что твои друзья говорят обо мне.
– Да ничего, – ответил Симос.
– Какой же ты хороший и благородный мальчик. Но разве возможно, чтобы дети удержались от разговоров о старухе, которую все считали сгинувшей, а она вернулась и живет себе на пустошах одна? Готова поспорить, что меня считают чудаковатой, если не сумасшедшей. Всем детям нравятся тайны, и все они сочиняют страшные небылицы.
Тогда Симос, словно освободившись от пут, задумался, что изо всего ей сказать. Первыми стали ящерицы, которых Виолета якобы собирает и готовит. Симос попытался изобразить смех, но вышло сдавленно и фальшиво, будто он чуть-чуть, но все-таки боялся.
– Ах, Симос, золотце, чудесный друг мой. Таковы люди. Всегда готовы извалять в грязи все, что не укладывается в привычную им жизнь.
– Но что плохого вы можете им сделать? Вы же живете здесь на пустошах совсем одна и никого не беспокоите.
– Одно то, что я существую, – угроза для них. С самого своего появления на свет я стала угрозой. Мой мать заболела при родах. Мой отец, которого это потрясло до глубины души, в первые годы даже видеть меня не хотел. А потом моих братьев страшила моя жизнерадостность. Нелюдимые, изможденные, переполненные гневом, они все таили в себе, не выплескивали наружу. И мои сестры, поджидая женихов, что не торопились явиться за ними, всю вину возлагали на меня, ведь меня эти брачные глупости вовсе не заботили. Неважно. Все прошло, и у меня снова есть друг.
