– Объятия, – сказала Деспина, снова медленно. На этот раз она и сама не знала, произносит ли слово, неизвестное Ундине или ей самой. – Объятия, – повторила она, наклонилась и поцеловала девочку в макушку. – Поцелуй. – Еще одно слово, которое не знает Ундина и смысл которого давно потерян Деспиной. Когда она целовала кого-нибудь? Иконы в церкви – в прошлое воскресенье и давным-давно ледяной лоб матери, прощаясь с ней навсегда. Но поцелуй, с которым она наклонилась к детской головке, стал праздником.
Ундина отошла и изобразила целую пантомиму.
– Объятия, – сказала она и показала руками, как обнимает кого-то, а затем приложила пальчики к губам и добавила: – Поцелуй!
Деспина засмеялась, и девочка, будто только того и ждала, чтобы уйти, побежала к двери.
– Давай-ка и ты тоже, пойди прогуляйся. До своего сада. Я хочу привести в порядок вашу комнату и приготовить что-нибудь на вечерний перекус. Давай, уходи.
Райнер засмеялся, а затем покорно встал и пошел на улицу. Деспина осталась одна, но дом больше не был прежним. Словно бы сами стены уже дышали чем-то новым.
Она открыла сундук, что стоял под кроватью, и посмотрела на свое аккуратно уложенное приданое – белые простыни, вышитые по краям цветными нитками. Она погладила полотно, вдохнула его аромат и выбрала самую любимую простыню, ту, на вышивание которой пришлось потратить дни и ночи без счета. Ее Деспина и постелила на кровати матери. Голубыми нитками вышила она море и с той, и с другой стороны простыни, спокойное и бушующее. Ладонью расправила Деспина складки у изголовья. Погладила морские волны, затем чайку, вышитую в углу. Всю свою фантазию, все надежды она вложила в эту простыню. Вышивала и воображала тогда, как кто-то приходит с моря и забирает ее с собой, в дальние страны. И эти мысли тоже выкинула из головы Деспина и сосредоточилась на том, что ей нужно сделать. Взбила подушки и наконец бросила поверх покрывало.
Симос шел домой, ловя себя на том, что поет как Виолета: «Прощайте, прошлого счастливые сны». Первый раз он услышал такую музыку. Опера. Пока Виолета рассказывала сюжет «Травиаты», он слушал как зачарованный. Трижды просил он поставить эту песню. «Прощайте, прошлого счастливые сны». «Арию», – поправляла Виолета, смеясь. Ему хотелось плакать, не из-за истории, но из-за музыки, из-за красоты этой музыки. Никогда прежде не слышал он ничего настолько прекрасного.
Он забрался на скалу и начал петь, как мог, насколько помнил мелодию. И тут за деревьями послышались аплодисменты. Симос, смущенный, спустился. И полсекунды не понадобилось, чтобы вспомнить издевки приятелей. Кто из них застал его поющим? Но из-за дерева показалась незнакомая девочка. В ее волосы были вплетены цветы, а глаза казались черными, как угли. Какое-то мгновение двое глядели друг на друга, потом девочка улыбнулась – и Симос бросился наутек. Он вспомнил о русалках – чуть более взрослых, но с такими же угольями в глазах. А если она не русалка и просто заблудилась? Но тогда кто она? Симос знал всех девочек в деревне. Как на пустоши оказалась незнакомка – и совсем одна? Да даже и чужая собака забрела бы к ним в деревню, и то бы он знал. Туристы сюда не приезжают. Только сумасшедшие альпинисты иной раз несутся с другого конца света, чтобы вместе с козами подняться на вершины окрестных гор.
Так или иначе, Симос опаздывал. Он спешил прямо домой, не заходя на площадь.
– Мама, бабушка, я вернулся! – крикнул он. Ни звука в ответ.
Симос принялся открывать двери – одну за другой, пока не вышел во двор. Сначала почувствовал запах дыма, а затем увидел отца, сидевшего впотьмах и смотревшего вдаль, на море. Симос замер позади и стал наблюдать за ним.
Он любил отца, но больше помнил его отсутствие, чем объятия. Помнил боль в животе – она приходила по ночам, стоило ему подумать об отце. Помнил он и свои молитвы о том, чтобы отец приехал на праздники, и тайные надежды на что-нибудь, из-за чего тот останется дома навсегда. В душе Симос почти умолял кого-то, чтобы для корабля не нашлось работы и отца не позвали в следующее плавание. Симоса не заботило, будут ли у них деньги на жизнь, к тому же он помнил отца всегда за каким-то делом. Каждый раз, возвращаясь, он принимался за тысячу и одну работу. «Сразу видно, что дом столько месяцев оставался без мужского пригляда», – говорил отец, смеясь. К тому же была еще и мамина работа в поле и на пасеке.
