– Да как мне вообразить-то было, что он погонит меня в этот орлиный край. Я-то думал, он иностранец, значит, должен быть человеком культурным. Посмотрел на его багаж и думаю: верно, едет в одну из больших гостиниц. И откуда мне было знать, что он потащит меня на край мира. Да я за столько лет и думать не думал, что такая деревня существует, – снова и снова возмущался водитель, едва успев закончить беготню с багажом от машины к дому киры-Деспины. – А вы тоже хороши, христиане называется, да что это у вас даже дороги в деревне нет? Чтобы вы могли спокойно на своих машинах приезжать и ставить их перед домом, как люди.
Слушал его кир-Фомас и ничего не говорил. Не хотел расстраивать человека, и так тот убегался, перетаскивая коробки. Да и что бы он ему сказал – что ни у кого в деревне нет машины? Что все свое добро по домам держат и никому ничего таскать наружу не требуется? Он испугался, что таксист примет их за некультурных, а потому только слушал и молчал.
– А этот человек, что он с собой привез? Переезжает, что ли? – все допытывался водитель.
Кир-Фомас сжалился и угостил его кофе, а на прощание вручил пакетик с крупной солью и горшочек меду, чтобы у таксиста не осталось дурного впечатления об их деревне.
Больше других изумилась кира-Деспина. Райнер попытался с ней объясниться на греческом, который едва-едва начал учить. Оказывается, он посылал ей письмо о том, что приедет ненадолго с дочерью на остров, но кира-Деспина письма не получала. Может, она и растерялась поначалу, но обрадовалась безмерно, и открыла двери своего дома, и, как могла, привечала гостей. Вот только она хотела бы все узнать заранее, чтобы испечь им пирог, а не потчевать миндалем и медом на добро пожаловать. Разумеется, гостиницы в деревне не было, так что Райнер должен был остаться в ее доме.
Как себя вести, Деспина не знала. Дом, привычный только к ее дыханию, теперь вдруг переполнился людьми. Деспина открыла комнату матери, запертую с момента, как та испустила последний вздох. Открыла окна, чтобы впустить свет, и увидела пауков на старом веретене. Сама на себя рассердилась, что на столько лет оставила комнату закрытой, – из страха, как бы не проснулись все «почему» усопшей. Всё на потом откладывала и всё находила предлоги держаться подальше.
Но Райнер был воодушевлен – как и всегда. Все он находил восхитительным, а девочка носилась по дому, зажав в руке какую-то книжку, и каждый раз, когда хотела сказать Деспине что-то, перелистывала страницы и зачитывала оттуда: νερό, ωραίο μέλι, ψηλό σπίτι[5]. Особенно ее поразило, что потолки в доме такие высокие. Одно только девочка знала наизусть: «Ευχαριστώ, θεία Δέσποινα»[6].
Кира-Деспина разобрала, что девочку зовут Ундина, наклонилась к ней и погладила детскую головку. Когда все коробки наконец занесли в дом, Райнер принялся их распаковывать. И чего только он не привез! Новехонький утюг, в который с одной стороны наливаешь воду, и он гладит легко и быстро. Миксер, про который кира-Деспина долго не могла понять, как он работает и для какой такой надобы требуется. Снова перелистав страницы книги Ундины, они разъяснили Деспине, что он помогает делать вкусные пирожные. Еще привезли кастрюлю, которую назвали «скороваркой». Всеми этими обновками кира-Деспина украсила свою кухню, да и отложила их на потом, когда Райнер будет знать греческий чуть лучше и покажет, как что работает.
А затем они все вместе – Деспина между Райнером и Ундиной – уселись на кровати ее матери. Хочешь не хочешь, а пришлось Деспине задуматься. Интересно, видит ли мать, как Деспина с двумя друзьями сидит тут? Сколько она ни жила, ни один чужой человек в их комнаты не входил. Чтобы прогнать эти мысли, Деспина подошла к иконостасу, открыла его, достала тритонов рог и приложила к уху Ундины.
– Голос моря, – сказала она как можно медленнее, чтобы девочка ее поняла. – Го-лос мо-ря, – повторила она, пытаясь придать голосу выразительности.
– Моря, – повторила за ней малышка, побежала к своей сумке и принесла маску для плавания.
– Браво, моя умная птичка. Скоро ты будешь болтать по-гречески лучше меня.
– Моя умная птичка, – повторила Ундина и начала было рыться в своей книжке, но Деспина забрала ее и знаками предложила девочке пойти прогуляться по деревне.
– Спасибо, тетя Деспина! – воскликнула Ундина, побежала к двери, но затем вдруг развернулась, бросилась к Деспине, обняла ее и поцеловала куда-то в фартук.
Деспина замерла, руки ее безвольно повисли. Не знала, что и делать, но наконец подняла одну, а потом и другую руку – и заключила девочку в объятия.
