Вечером Симос обдумывал случившееся за день. Однако куда больше он вспоминал о том, как рука Ундины сжимает его руку. Как все произошло так быстро? Даже матери он не давался в объятия, ни с одной деревенской девчонкой не разговаривал – а теперь руки не отнял. Он все думал и думал о маленькой Ундине, девочке в потертых джинсах и со слезами на глазах, о том, как бесстрашно она полезла в старое дупло.
Вскоре Симос уснул, и приснился ему странный, смутный сон. Они с Ундиной снова были вдвоем, но уже внутри оливы. Они спускались все дальше и дальше, но корни дерева все глубже уходили в землю. Лунный свет пробивался сквозь трещины в коре, но Симос видел только тени; казалось, это – летучие мыши, но нет, то были бабочки – и они переливались тысячей цветов. «И как бабочки могли оказаться внутри дерева?» – задался вопросом Симос. Они продолжали спускаться, пока не услышали что-то, более всего напоминающее плеск волн. «Море», – прошептала Ундина, повернувшись к нему. И Симос засмеялся. Он подумал, что, может, встретит здесь внизу отца и капитана-крестного, которого никогда не видел и который так и не подарил ему ни одной пары обуви.
За следующие дни Симос с Ундиной стали неразлучны. О том, как они шли, переплетя пальцы, никто из них больше не упоминал. Да и что бы они могли сказать? Вот только Симос думал об этом каждый вечер, прежде чем уснуть. Шли дни – а им все больше овладевало беспокойство.
Ундина совсем не напоминала других девочек. Она не была плаксой, не боялась ходить даже к самой дальней скале и на пустоши, куда ее водил Симос. Буквально за несколько дней она узнала об этих местах все. Они дошли до всех пещер, даже до Медвежьей. Ее так назвали не потому, что в окрестностях водились медведи, а из-за трудностей, которые подстерегали на пути. Чтобы добраться до пещеры, нужно было пройти несколько метров по самому краю скалы, нависающей над бездонной пропастью. И хотя деревенские мальчики, за исключением одного-двоих, справлялись с этим, но и здесь Ундина оказалась лучше прочих. Или Симос просто относился к ней иначе? Он радостно смеялся при одной мысли об Ундине, о ее готовности к любому приключению, о том, что она никогда не спрашивает, будет ли трудно.
Вначале Симос испытывал Ундину: сколько она сможет продержаться. А потом всей этой ерунде пришел конец, и Ундина стала частью его жизни. Потому его мучали мысли, что эти дни закончатся и она уедет. Что тогда будет? Как все сложится дальше? Все… изменится. Симос изо всех сил пытался вспомнить, как жил и что делал без Ундины. Они были знакомы лишь несколько дней, но словно целую жизнь. И теперь, когда они наконец нашли друг друга, он жаждал поделиться с ней всем, что знал сам.
Ундина ежедневно погружалась в свой словарь, заучивая все новые и новые слова и поражая Симоса такими, каких даже и сам он не использовал.
Он показал ей камень, потом гальку, а затем скалу.
– Это – камень, – сказал Симос, вложив его Ундине в руку и почувствовав, как раскаленный на солнце голыш остывает в ее влажной ладони.
Он поднял гальку и забросил так далеко, что она залетела в ветки оливы, росшей в соседнем саду.
– Галька, – проговорил он.
– Летает, – засмеялась Ундина.
Затем они забрались на скалу и растянулись прямо на голых камнях. С одной стороны можно было увидеть край горы, с другой – край моря. Показывая Ундине деревню и окрестности и сталкиваясь с ее вопросами, Симос и сам начал спрашивать себя о том, что, казалось, знал назубок. Множеству «почему», сыпавшимся из уст Ундины, не было конца и края, и нередко – иногда не зная, как объяснить, а иногда не зная самого ответа, – он просто пожимал плечами.
После обеда они ходили к Виолете – она-то могла объяснить все. Рассказывала про фрукты и растения. Открывала баночки и угощала то вареньем из инжира, то засахаренными грецкими орехами или бергамотом. Однажды их ждал пирог с зеленью и пряными травами. Смотри, Ундина, это – шпинат, это – лук, а это – кервель. Виолета смеялась, наблюдая, как Ундина управляется со всем на свете лучше, чем Симос.
Пришел наконец день, когда во дворе их встретил Манис. Он выбежал радостный, бешено вращая хвостом, и прыгнул прямо на руки к Ундине.
– Да, Мани, я знаю, знаю, спасибо тебе, я тоже тебя люблю! – воскликнула та, пытаясь правильно подобрать все слова, какие уже знала. – Люблю тебя, я, – повторила она. Симосу вдруг показалось, что в один крошечный миг она взглянула на него и что ему предназначалось это «Люблю тебя». Его щеки запылали.
– Вы уже ходили хоть раз к морю? – поинтересовалась Виолета.
– Люблю море я. Симос – нет.
– Мне очень даже нравится море, просто здесь спуск к нему опасный. Взрослые не разрешают нам туда ходить. Там коварные скалы. Несколько лет назад там погиб один иностранец: пошел набрать инжира, а когда внизу показалось море, решил, что до него всего-то два шага. Он начал спускаться по скалам и поскользнулся у края пропасти.
