– Э, мальчик мой, везде одно и то же. Я не одно путешествие совершил, оставаясь на месте сам по себе. У каждого из нас есть камень. Я свой нашел. Я провел здесь долгие годы, здесь и хочу остаться. Внизу, под этим камнем. И если мне повезет, я прорасту деревом, и ветви мои будут вглядываться в тот же мир, что и я сейчас. Но ты – ты делай то, что хочешь. Только когда вернешься из путешествий, не забывай приходить сюда. Давай отдохнуть своим весам, чтобы они не ошибались. А я буду здесь и буду ждать тебя.
Воспоминание о деде смутило Маркоса. Вот уже много лет, как тот умер.
Маркос все еще стоял, вытянув руки над пустотой, но теперь у него не было ни малейшего желания прыгать вниз. Да и в Какоператос не хотелось соваться. Он повернулся и взглянул на гору. Там, наверху, все еще стояла та хижина. Отец, когда дед умер, забрал животных и отправил на пастбища за деревней, на склоне.
Внезапно Маркоса охватило неодолимое желание подняться и посмотреть, на месте ли еще старые камни, из которых была сложена хижина. Он начал взбираться на гору. Он не так хорошо помнил, где она, но был уверен, что дорогу найдет. Он еще маленьким запомнил все приметы пути туда. Каменная стена, чуть дальше смоковница, красный камень. Маркос не сомневался: приметы его выведут, он отыщет путь, придет к деду. Поправит свои весы, а потом найдет подношения.
В деревне госпожа Георгия отправилась на кладбище с охапкой цветов. Дойдя до могилы родителей, она перекрестилась, поцеловала две фотографии и засучила рукава. Взяла ведро, наполнила водой и начала оттирать мрамор.
Чуть подальше она увидела Деспину, Фото и даже недавно родившую Ангелу. Где же она ребенка оставила, задумалась Георгия. Как правило, тем, кто только-только разрешился от бремени, на кладбище ходить не позволяли, но Ангела потеряла мать за несколько дней до родов, и это ей тяжело далось. Георгия помахала ей, потом посмотрела на мрамор, который только что терла: белоснежный. Вокруг росло множество цветов. Осторожно, чтобы не повредить маргаритки и цикламены, она попыталась прополоть сорняки; затем присела на краешек могилы и устремила взгляд на фотографию матери. На отца Георгия не смотрела: каждый раз, сталкиваясь с ним взглядом, видела в его глазах боль, к которой не могла привыкнуть.
В последние годы, потеряв жену, он отвернулся от мира и заперся в своей горной хижине. Каждый раз, когда отец спускался повидать семью, Георгия бранила его. «Да что ты там делаешь в одиночестве? – твердила она. – Еще накличешь на нас беду».
– Какую беду? – удивлялся тот. – И хорошо бы смерть пришла за мной туда, в тишину и покой. Для меня одно – беда, для тебя – другое. Потому и хочу, чтобы ты дала мне слово, что встанешь против всех и сделаешь, как я прошу. Похорони меня там, наверху, рядом с моим камнем. Не слушай никого, кто будет тебя отговаривать.
Все вышло так, как он и боялся. В день, когда отец спустился повидаться с семьей, ему стало нехорошо. Он хотел было уйти, но его не отпустили. Он испустил дух, еще и врач прийти не успел. И все смотрел Георгии в глаза, напоминая об обещании. Когда начали сговариваться про похороны, Георгия не решилась рассказать священнику о его последней просьбе. Знала: церковь с таким ни за что не согласится, да еще накануне увидела во сне мать в подвенечном уборе, а та сказала, что ждет мужа. Георгия знала, как мать его любила и сколько натерпелась при жизни. Чтобы хоть немного унять чувство вины перед отцом, Георгия подумала о том, что пусть хоть разок он пойдет матери навстречу. Только вот с тех пор не могла она смотреть на его фотографию. И даже во сны свои отца не пускала.
О нарушенном обещании вспоминала она всякий раз, видя, как вспыхивают яростью глаза Маркоса – точь-в-точь глаза ее отца. Потому и не водила сына на вершину горы, никогда со дня, как умер отец. И пусть при жизни он повторял, что все это принадлежит Маркосу. Боялась Георгия, как бы не прицепилось к малышу то же безумие, что терзало ее отца. Как бы ему это не понравилось – вот чего она боялась.
Как во сне Георгия обернулась, услышав чей-то вопль «Пожар! Пожар!».
Над деревней поднимался дым.
– Сыночек мой! – вскрикнула Георгия, словно кто-то принес ей дурные известия о Маркосе. Она посмотрела на других женщин, но те, кажется, ничего не услышали. Она снова перекрестилась и побежала к ним. – Ах, Господи, сделай так, чтобы ничего дурного не случилось!
Женщины по глазам ее поняли, что пришла беда, и обернулись к деревне.
– Дитятко мое! – заплакала Ангела. – Что же я наделала! Я оставила Матулу, младшенькую Ламприниса, посидеть с моей дочкой. Я во всем виновата, я это знаю.
Остальные даже сказать ей ничего не успели. Как обезумевшая, бросилась Ангела к дому. Неслись за ней по пятам Георгия, Фото и Деспина, неслись, не говоря ни слова. Они торопились, а мысли Георгии все сбивались на беды – Ангелы, их детей, всех остальных.
