И как так получается, что возвращение из похода всегда занимает меньше времени, чем сам поход? Симосу показалось, что обратный путь через пещеру длился совсем недолго. Они с Ундиной уже ничего не боялись и всю дорогу распевали песни. Как же все-таки прекрасно море и великолепны горы.
– Как называют эти фигуры? – спросила Ундина.
– Сталактиты, – отозвался Симос. Только так. Только камни. Никаких душ. Никаких образов людей.
– Они похожи на слезы, – проговорила Ундина.
– Они и есть слезы, – кивнул он.
– Ну, и кто прибежит первым? Ты?
– Точно.
Они помчались. Словно солнце вернулось в пещеру, впустило сюда свет, так что они могли видеть каждый свой шаг. Фонарик в мешке Симоса болтался и постукивал его в спину. Пока Симос поправлял мешок, Ундина обогнала его и крикнула:
– Догонишь меня, и я расскажу, кого люблю!
Она уже вырвалась далеко вперед. Симос почувствовал, как быстро забилось его сердце, и остановился.
– Я-то люблю тебя, – проговорил он неслышно, – и буду любить всю жизнь.
Виолета подошла к нему, и он обернулся посмотреть, как она. Солнце тронуло ее щеки легким загаром, так что они порозовели. Симос подал ей руку, и вместе они вышли из пещеры. Сталактиты остались за спиной. «Влюбленные, которых преследуют», так говорит Виолета. «Люди, которых никто никогда не любил», – так говорит его маленькая бабушка. «Слезы», по мнению Ундины.
– Скажи, Виолета, а в следующий раз, когда мы придем сюда, сталактиты еще будут здесь или нет?
– Кто знает? Если пройдет много лет, и слезы, как говорит Ундина, прольются на землю, то, может, и влюбленные, которых преследуют, освободятся. Мне нравится, как это звучит. Что скажешь?
Симос рассмеялся. Ему всегда нравились сказки с хорошим концом.
Маркоса уже несколько раз одолевал сон. Он нашел отличное место в теньке и развалился там, поджидая, пока Виолета, Симос и Ундина выйдут из пещеры. Они могли уже пройти мимо, а он не услышал. Маркос вскочил и прислонился спиной к дереву, чтобы снова не поддаться сну.
Вскоре он услышал их. Первой нос показала Ундина. Она запыхалась. Маркос встрепенулся и подумал: «Что-то там такое произошло». Ундина согнулась вдвое, будто ей не хватало дыхания. Маркос уже начал подниматься, когда услышал, как она расхохоталась от всего сердца. Еще немного – и он выскочил бы из своего укрытия и встал бы перед ней на дороге как дурак.
– Давайте уже, сюда, сюда! – закричала Ундина, когда Симос и Виолета появились у выхода из пещеры.
Они начали подниматься, держа в руках цветочные венки. Маркос остался один посреди какого-то странного спокойствия. Словно в один момент кто-то выключил все звуки: щебет птиц, стрекот цикад и щелканье жуков.
Маркос покинул укрытие и огляделся – посмотрел на скалы, на ущелье, на море вдалеке. Дошел до самого-самого краешка скалы. Носки его ботинок балансировали над бездонной темнотой. Он поднял руки, вытянул их и почувствовал, как пропасть влечет его; услышал, как дикая, неудержимая радость кричит внутри: «Лети!» Маркосу стало страшно. «Сколько же всего в нас дремлет, а мы и знать не знаем», – подумал он.
Вспомнил он и то, что далеко не впервые ему захотелось летать. Как-то, еще в раннем детстве, дед взял его в свою хижину на вершине горы. Земли вокруг было на два шага, но последние годы, с тех пор как умерла бабушка, дед постоянно жил там один; спускался раз в месяц, чтобы принести семье молока или йогурта. Однажды вечером Маркос остался с ним. Сначала ему не понравилось. Дед, хижина – все вокруг пахло овцами. Маркос не решался сказать, что запах вызывает у него тошноту. Дед, однако, все понял и предложил провести ночь под звездами. Взял его за руку и отвел на самый край скалы. Бобовым зернышком казалась отсюда деревня, бесконечными – горы и море.
– Я прихожу сюда, чтобы вспомнить, как я мал, – прошептал дед у него за спиной.
– Дедушка, а что там дальше?
– Много доброты, много боли. Справедливость и несправедливость.
– А мы?
– Путешествуем от одного к другому.
– И мы?
– Что мы?
– Мы, дедушка, мы с кем?
– С кем мы? – Дед засмеялся раскатисто, а потом внезапно замолчал. – С тем, что говорят весы внутри нас, пусть даже мы о том не знаем. У каждого в душе есть весы, чтобы взвешивать малое и великое, легкое и трудное. Иногда, правда, в суете мы забываем о своих весах и начинаем все мерить по чужой мерке. И делаем то, что нравится другим. Потому-то я и ухожу сюда так часто, подальше от людей, – чтобы забыть ненадолго о том, чего хотят другие, и вспомнить, что нужно мне.
– Я, дедушка, проеду по всему миру, а потом вернусь и расскажу тебе, что я видел.
