«М-сье Понтикопеци досталъ себ въ Кишинев русскій паспортъ. Онъ детъ къ вамъ въ Эпиръ и убдительно проситъ у меня рекомендаціи. Что сказать? Это одинъ изъ тхъ ново-русскихъ подданныхъ мстнаго происхожденія, которыхъ назначеніе одно — ставить консульство въ самое трудное положеніе. Большею частью они мошенники. Г. Понтикопеци покупалъ здсь хлбъ на корню у болгарскихъ селянъ, когда т были въ крайности при уплат податей туркамъ. Потомъ… Вы знаете сами конечно… проценты на проценты. И вотъ консульству, съ одной стороны, нельзя отрицать юридическихъ правъ г. Понтикопеци, а съ другой приходится ввергать въ тюрьму и безъ того обремененныхъ налогами сельскихъ болгарскихъ старшинъ за неуплату!..»
— Видите, — сказалъ консулъ и прибавилъ: — Хорошо по крайней мр, что у васъ нтъ національнаго оттнка; вы и своихъ здшнихъ грековъ грабить готовы точно такъ же, какъ и болгаръ…
— Это дло коммерческое! — сказалъ европеецъ и довольно бойко взглянулъ на консула.
— Съ Богомъ! — повторилъ ему еще разъ Благовъ и показалъ на дверь съ такимъ замтнымъ измненіемъ въ голос и взгляд, что молодой человкъ поспшно направился къ выходу.
Благовъ сдлалъ и самъ нсколько шаговъ за нимъ, и тотъ такъ испугался, что вдругъ вся его грація и смлость пропали; онъ вильнулъ въ сторону спиною и побжалъ бокомъ, бокомъ (понимаешь?..) такъ, какъ длаютъ ослы, когда погонщикъ сзади кольнетъ ихъ чмъ-нибудь больно съ одной стороны…
Посл этого и плотный лавочникъ, по-турецки одтый, уже самъ, не дожидаясь второго приглашенія, ушелъ; а старику Симо консулъ далъ дв лиры «на харчи» и прибавилъ:
— Теперь чтобы два мсяца я твоего имени не слыхалъ.
Освободившись отъ этихъ людей, г. Благовъ обратился ко мн и сказалъ:
— Когда же обдъ наконецъ?.. Поди, Одиссей, вели подавать кушать. Позови Зельху и узнай, будетъ ли докторъ Коэвино или нтъ… (Отчего же онъ не сказалъ намъ съ тобой кушать, а кушать просто. Нтъ! Видно большая разница ему быть у насъ въ Загорахъ, и ему сть нашъ хлбъ, или здсь мн быть у него въ дом и мн сть его хлбъ!)
Однако, прежде чмъ я усплъ выйти, на галлере показался киръ-Маноли съ докладомъ:
— Эффенди, старичокъ Мишо!
За Маноли шелъ согбенный старичокъ. Г. Благовъ вдругъ вышелъ самъ на холодную галлерею и воскликнулъ съ самымъ радостнымъ видомъ, простирая руки:
— А, капитанъ Мишо!.. Милости просимъ… Милости просимъ. Очень радъ!..
Мишо былъ вотъ какой старикъ: во-первыхъ онъ весь былъ только двухъ цвтовъ — блый съ краснымъ. Одежда вся: фустанелла, косматая флоката79, чулки; усы, брови, волосы были блые; кожа на лиц — и та была какъ воскъ, зрачки глазъ его даже были очень свтлые; только феска, башмаки, которые онъ снялъ за дверью, кушакъ на фустанелл, губы и вки старческія, вовсе безъ рсницъ, были красныя. Онъ служилъ когда-то слугой у самого Али-паши и у дтей его. Когда Али-пашу убили по приказанію султана, сыновей и приближенныхъ его ввергли въ тюрьму, въ томъ числ и молодого Мишо. Каждый день входили въ тюрьму люди султанскіе, брали по два, по три человка и рзали ихъ; остальные ждали своей очереди; ждалъ и Мишо. Но ршеніе измнилось: темницу отворили и всхъ остальныхъ отпустили на волю. Съ тхъ поръ Мишо жилъ въ Эпир, разбогатлъ, женился, овдовлъ и жилъ по-старинному теперь, не бдно, но сурово; жилъ одинъ въ своемъ собственномъ большомъ уже постарвшемъ и холодномъ архонтскомъ дом. Вс, кто смотрлъ внимательно на этого низкаго ростомъ и согбеннаго старичка съ блыми бровями и красными вками, въ простой, но чистой и красивой арнаутской одежд, думали про себя: «Чего не видалъ этотъ человкъ! Чего бы не могъ онъ разсказать, если бъ онъ умлъ понимать и цнить то, что видлъ! Онъ зналъ мрачнаго героя нашего Марко Боцариса и плъ быть можетъ вмст съ нимъ унылыя и жестокія псни горцевъ подъ звуки тамбуры. Онъ зналъ вроятно тхъ самыхъ женщинъ, которыя кинулись въ пропасть съ силіотскихъ высотъ. Мимо него самого, когда онъ сидлъ на двор Али-паши съ другими его молодцами (безъ разбора турками, арнаутами и греками, лишь бы были лихіе), прошелъ, быть можетъ, посщая сатрапа, лордъ Байронъ, съ такимъ пламеннымъ чувствомъ воспвшій нашъ полудикій Эпиръ!.. Мишо, можетъ быть, говорилъ часто съ самимъ Али-пашой; онъ можетъ быть мылъ ему ноги; онъ зналъ всхъ его женъ, одалисокъ, фаворитокъ… Кто знаетъ! Кто знаетъ тайны этихъ по нравамъ уже столь отдаленныхъ отъ насъ временъ! Временъ сладострастныхъ и кровавыхъ, и пастушески-простодушныхъ и христіански-восторженныхъ? Быть можетъ этотъ старецъ, такой строгой, правильной православной жизни, такой набожный, серьезный, молчаливый, можетъ быть, и онъ былъ одно время въ числ тхъ красивыхъ отроковъ и юношей, которые въ шубкахъ, расшитыхъ великолпнымъ золотымъ янинскимъ шитьемъ, веселили одряхлвшаго, толстаго, но все еще страшнаго повелителя, танцовали, обнимались при немъ и, цлуясь съ избранными имъ самимъ для этой потхи двицами его гарема…
