Такъ думали многіе, взирая на угрюмаго старца. Такъ думалъ конечно и Благовъ, оказывая ему всякое вниманіе и почтеніе и стараясь всячески отъ него что-нибудь выспросить. Но старикъ былъ не только угрюмъ, онъ былъ нестерпимо скученъ въ своемъ загадочномъ молчаніи… И заставить его говорить о прошедшемъ было очень трудно.
— Многое было! много разныхъ вещей! — такъ любилъ онъ отвчать, вздыхая слегка.
Почти такъ случилось и теперь.
Благовъ посадилъ его въ лучшія кресла у печки и самъ слъ, чтобы не стснять и не смущать его (старику было бы мучительно сидть передъ
— Что новаго, капитанъ Мишо? Что новаго въ город? — спрашивалъ онъ ласково.
Старикъ усмхнулся чуть-чуть.
— У меня новое? — переспросилъ онъ. — Я и старое все забылъ ужъ…
Однако потомъ прибавилъ (вниманіе Благова вроятно возбудило наконецъ и его):
— Вотъ на тебя радуюсь, что ты такой молодецъ. Твой предмстникъ былъ хорошій дипломатъ, почтенный человкъ; мы его любили; но онъ былъ изъ нашихъ керкирейцевъ, грекъ… А я вотъ радуюсь, что настоящаго русскака тебя перваго вижу… Не уступай никому… Пусть дрожатъ… Хорошо ты длаешь!.. Живи и здравствуй за это!..
— Холодно очень, — сказалъ Благовъ. — Говорятъ, озеро мерзнетъ… Не помните ли вы, капитанъ Мишо, когда было замерзши озеро здсь?
— Помню. Разъ было. Это было давно, — отвчалъ капитанъ и, снова со вздохомъ опустивъ голову, погрузился въ молчаніе.
— Какъ же переходили черезъ него на островъ тогда? Вдь тамъ люди въ деревн и монахи живутъ? — спросилъ консулъ.
— Не помню, — отвчалъ Мишо.
— Не помните, носили имъ провизію? — спросилъ Благовъ.
— Не помню, — отвчалъ Мишо.
Посл этого онъ всталъ, сказавъ: «Сниму я
Кольйо доложилъ, что обдъ готовъ. Я поспшно спустился внизъ, кликнулъ Зельху, веллъ итти ей наверхъ кушать, а самъ, порядочно пристыженный и голодный, пошелъ тихо по улиц домой, не постигая, что такое сдлалось съ Благовымъ. И почему онъ, который и въ Загорахъ у насъ былъ такъ хорошъ со мной, и здсь сказалъ мн при первой встрч: «Очень радъ, очень радъ!» съ такимъ же радушіемъ, какъ и старику Мишо — почему онъ не хочетъ теперь сказать мн такое пустое слово: «Одиссей, пойдемъ кушать со мной!»
Я зналъ, что въ это время дня у отца Арсенія кром хлба и чернаго кофе я ничего не найду и въ кавасской комнат или въ кухн Благова я бы могъ пость хорошо, но предпочелъ уйти домой. Не то, чтобъ я гордился предъ кавассами или поваромъ. Въ Загорахъ я привыкъ обдать за однимъ столомъ съ работникомъ нашимъ, старымъ Константиномъ, и бабушка моя Евгенко Стилова, хоть и богатая женщина въ своемъ сел, была ничмъ почти не выше и не образованне старушки съ турецкою бумагой въ шерстяномъ чулк, которая пришла въ Янину доставать себ паспортъ у русскаго консула… Не гордость предъ слугами консула, а стыдъ предъ ними и предъ собой, что Зельха какая-нибудь приглашена наверхъ, а меня онъ не пригласилъ, вотъ что заставило меня скрыться скорй и предпочесть скудную пищу священника обильному обду въ консульской кухн…
Я шелъ мимо тихо и печально, размышляя объ этомъ, какъ вдругъ услыхалъ, что кто-то бжитъ за мной по улиц и кричитъ: — «Одиссей! Одиссей!» Я оглянулся и увидалъ маленькаго Алеко.
Онъ сказалъ мн такъ: «Куда ты ушелъ? Большой консулъ спрашиваетъ тебя. Обдать иди». Я пошелъ назадъ и, если я отказываюсь описать теб мою радость, такъ это потому, что она была неизобразима.
И теперь еще я объ этомъ обд вспоминаю съ удовольствіемъ. За этимъ обдомъ объяснилось для меня много. Ршилась и
Обдъ нашъ не былъ веселъ.
