Одиссей Полихроніадесъ полностью

Коэвино въ восторгѣ возвратился домой, рыкая какъ левъ. Онъ никогда не сочинялъ стиховъ, сѣлъ за перо, хотѣлъ писать, не могъ и, наконецъ, отвѣтилъ ей слѣдующимъ бѣшенымъ взрывомъ страсти, который онъ выписалъ изъ печатнаго сборника, и отнесъ ей на другой день, какъ бы косвенно объясняясь ей этимъ самымъ въ любви:

Къ несчастію Коэвино дома г-жу Арванитаки не засталъ и неосторожно отдалъ записку со стихами служанкѣ.

Служанка въ простотѣ своей отдала мужу. Арванитаки оскорбился и просилъ жену не принимать Коэвино такъ часто наединѣ безъ крайности. На слѣдующій день Коэвино явился одѣтый щеголемъ и довольный изобрѣтательностію своей, чтобъ узнать, что́ будетъ дальше… поймутъ ли его и, если можно, то и насладиться побѣдой… Мадамъ Арванитаки начала жаловаться на ревность скучнаго мужа. Вдругъ застучали въ дверь… Арванитаки, встревоженный за честь свою, возвратился раньше обыкновеннаго… Коэвино предпочиталъ остаться въ гостиной и не подать никакого вида; но мадамъ Арванитаки, не желая слышать новыхъ старческихъ, утомительныхъ упрековъ, почти насильно втолкнула его въ стѣнной шкапъ и приперла. Арванитаки взошелъ, посмотрѣлъ туда и сюда и прямо къ шкапу; отперъ его и увидалъ Коэвино тамъ съ вѣнскою тросточкой, въ жакетонѣ, со шляпою круглой, въ свѣжихъ перчаткахъ и съ pince-nez!..

Арванитаки тотчасъ отошелъ, сѣлъ на диванъ и, приподнявъ на лобъ очки, чтобъ они не мѣшали ему утирать платкомъ слезы, началъ плакать и сказалъ:

— Я живу, думаю только о томъ, чтобы никого не обидѣть и не оскорбить!.. Зачѣмъ же меня люди такъ безжалостно оскорбляютъ!..

Докторъ Коэвино былъ иногда очень добръ и совѣстливъ; онъ вышелъ, до крайности смущенный и пристыженный кроткими жалобами собрата. Его игра въ легкую итальянскую страсть причинила глубокое горе человѣку, котораго онъ самъ уважалъ.

Онъ пришелъ домой печальный и взволнованный. Раздѣлся, надѣлъ турецкую шубку свою, феску; велѣлъ съ горя приготовить чай на балконѣ (потому что день былъ теплый) по-русски, съ самоваромъ, который ему выписалъ изъ Одессы Благовъ, и на который онъ всегда глядя утѣшался; сѣлъ у столика, закурилъ наргиле и, пригласивъ Гайдушу сѣсть съ собою, началъ ей, какъ старому другу, изливать свое горе и каяться, и хвалиться, и тосковать, что обидѣлъ ближняго, и восхищаться стихами…

Гайдуша сидѣла, пила чай и слушала… Но когда Коэвино кончилъ, она внезапно вскочила, такъ что чуть-чуть не опрокинула на доктора самоваръ, связала свои вещи въ узелокъ, ушла со двора и потомъ опятъ вернулась и съ дикимъ хохотомъ сказала:

— Смотри, докторъ, что́ я сдѣлаю. Я подамъ пашѣ прошеніе, чтобы простили того злодѣя, который хотѣлъ меня зарѣзать и сжечь твой домъ; черезъ меня онъ въ цѣпяхъ работаетъ; я же и выпущу его. Ты знаешь, докторъ ты мой, какая я собака?.. Я собака изъ пастушьей овчарни… отъ которой волки дрожатъ и трепещутъ. Выйду я за него, за паликара, замужъ и тогда… посмотри ты, что́ будетъ тебѣ… ни днемъ ни ночью не будетъ тебѣ покоя! Прощай!

Что́ было дѣлать доктору? Онъ былъ ужасно перепуганъ. Куда броситься за помощью? Къ кому итти? Ближе всего было итти къ г. Корбетъ де-Леси, такъ какъ Коэвино былъ подданный Іоническихъ острововъ… Онъ и пошелъ, но… буря и погибель!.. Леси осмѣялъ его и даже позволилъ сказать себѣ, что такія дѣла съ Гайдушей, съ убійцами, заключенными въ тюрьму, нейдутъ такому джентльмену. Вообрази себѣ ярость Коэвино! Съ тѣхъ поръ онъ не ступалъ на порогъ своего консула и далъ себѣ клятву посѣтить его только тогда развѣ, когда онъ будетъ, умирая, звать его, какъ лучшаго, именно лишь какъ лучшаго врача! Но теперь, сейчасъ что́ дѣлать?.. Страхъ его былъ такъ же быстръ и требователенъ, какъ и всѣ другія его чувства и страсти! Итти къ Бакѣеву? Врагъ… Къ Бостанджи-Оглу? Глупъ; не понимаетъ его, доктора, не цѣнитъ… глупъ! Къ Бреше? Необразованъ; грубъ. Къ австрійцу? Добрый поваръ. Къ греку? Медленъ, остороженъ. Скажетъ: подождите еще немного. Куда? Прямо въ Порту? Стыдно, неудобно! И вотъ нашелъ наконецъ. Пришелъ ко мнѣ взволнованный и блѣдный; прямо ко мнѣ въ комнату; заперся со мною и шопотомъ, почти со слезами на глазахъ и обнимая крѣпко и цѣлуя, разсказалъ все, какъ взрослому другу:

— Ты сынъ русскаго драгомана, мое сокровище… Тебя Сабри-бей, этотъ милый мой Сабри-бей, такъ хвалилъ. Иди, мое сокровище, къ нему сейчасъ, только къ Сабри-бею… И скажи ему вотъ какъ: вашъ другъ Коэвино страдаетъ отъ этой мегеры! Помѣшайте ей сдѣлать это дѣло… Записки писать, понимаешь, я не желалъ бы… И объ Арванитаки не говори ни слова… А только о мегерѣ и объ убійцѣ.

Я не вѣрилъ, что въ силахъ буду что-нибудь сдѣлать. Но рѣшился и пошелъ охотно.