Одиссей Полихроніадесъ полностью

— А не пускаютъ, значитъ не надо; должно итти домой, — сказалъ ей спокойно старый солдатъ, взялъ ее за плечи, повернулъ, толкнувъ хорошенько въ спину, и хладнокровно промолвилъ:

— Гидъ, роспу́! (маршъ, блудница!) Однимъ мановеніемъ руки разогналъ жидовъ и сказалъ мнѣ строго: — И ты, малый, иди домой.

Я признаюсь, грѣшный человѣкъ, благословилъ въ эту минуту и власть султана, и беевъ, и солдата! Я съ радостью вручилъ бы старому воину пять-десять піастровъ бакшишу; но я говорилъ уже тебѣ, что мать моя рѣдко позволяла отцу давать мнѣ деньги; она, ты это знаешь, все боялась, чтобъ я не пошелъ куда-нибудь… туда, куда, по ея мнѣнію, уже давно вѣроятно влекли меня мой высокій ростъ, мои восемнадцать лѣтъ и розы воздержной и здоровой юности, которыя все больше и больше расцвѣтали на моихъ щекахъ. Однако я нашелъ въ карманѣ два піастра, подошелъ тихонько къ солдату, сказалъ почтительно и робко: «Ага мой, я васъ благодарю!» и положилъ ему деньги въ руку. Солдатъ сурово взглянулъ на меня, на деньги, приложилъ руку къ груди и удалился молча.

«Добрый воинъ, — подумалъ я, — ничего худого мнѣ не сдѣлалъ и отъ вѣдьмы бѣшеной спасъ! Дай Богъ ему жить и спастися! Нѣтъ, хорошіе люди эти турки, что́ говорить!»

Я поспѣшилъ обрадовать и утѣшить доктора. Онъ побился безъ служанки дня два, а на третій Гайдуша снова пришла къ нему, и они надолго помирились. Онъ кричалъ ей: «А-а! ты поняла теперь мою силу въ Портѣ! Поняла? Постигла?»

Со мной съ тѣхъ поръ онъ навсегда пересталъ обращаться важно и небрежно, а все ласкалъ и обнималъ и звалъ: «сокровище мое!» Незадолго до этой исторіи я пришелъ къ нему просить немного денегъ взаймы на табакъ; онъ все переспрашивалъ у меня: «На табакъ? на табакъ?» и досталъ очень медленно и далъ немного, съ недовольнымъ выраженіемъ лица. А послѣ этого дѣла онъ самъ, встрѣчая меня, тотчасъ отводилъ въ сторону и заботливо и тихо спрашивалъ: «Табакъ есть?» И если не было, поспѣшно клалъ мнѣ въ руку большую серебряную монету и настаивалъ: «Возьми! возьми, мой Адонисъ! Возьми, мое сокровище!»

Таково было мое первое дѣло въ Портѣ.

Другое дѣло, въ которомъ мнѣ волей и неволей пришлось принимать участіе и за которое я пострадалъ немало, было гораздо важнѣе ссоры доктора съ Гайдушей. Если гнѣвъ и проклятія Гайдуши причинили мнѣ много стыда на улицѣ и заставили меня вознести къ небу даже мольбу за долголѣтіе султана и его слугъ, то въ этой второй исторіи я прошелъ черезъ такія минуты страха, которыхъ я не испытывалъ ни на озерѣ ночью, когда мнѣ казалось, что лодочникъ съ большими усами хочетъ насъ утопить за то, что г. Бакѣевъ назвалъ рамазанъ праздникомъ фанатизма, ни при видѣ казни Саида.

На озерѣ я не чувствовалъ по крайней мѣрѣ за собой самимъ противъ турокъ никакой вины и преступленія; во время казни я былъ пораженъ больше жалостью, чѣмъ страхомъ за себя… Но теперь… Слушай и радуйся, мой патріотъ!