Одиссей Полихроніадесъ полностью

Мегера была уже и сама въ Портѣ и прыгала, хромая и сверкая взорами, по большимъ сѣнямъ съ прошеніемъ въ рукахъ. Сабри-бей, выслушавъ меня, много смѣялся и сказалъ: «Бѣдный докторъ!» Потомъ пошелъ одинъ къ Ибрагиму; потомъ кликнули меня туда же, и Ибрагимъ, улыбаясь, заставилъ меня повторить все. Я повторилъ все, смиренно и почтительно стоя у стѣны. Потомъ кликнули Гайдушу, и беи начали ее серьезно допрашивать:

— Ты можетъ замужъ за этого наказаннаго человѣка желаешь? — сказалъ Сабри-бей.

— Это воля Божья, — отвѣчала Гайдуша.

— Нѣтъ, — сказалъ Ибрагимъ важно, — ты должна говорить здѣсь всю правду. За искренность твою будетъ тебѣ и награда. Хотѣла бы за него замужъ? Говори, баба, когда тебѣ приказываютъ…

— Какая же дѣвушка не хочетъ замужъ… — отвѣчала Гайдуша улыбаясь.

— Ты говоришь… дѣвушка? А? Никакъ ты сказала: дѣвушка?.. — насмѣшливо присовокупилъ Сабри.

— Незамужняя то-есть женщина, — отвѣчала ловкая Гайдуша очень весело, принимая эти шутки за добрый признакъ благосклонности къ ея дѣлу. (На меня она взглянула войдя, но вѣрно ей и въ голову не пришло, что я по этому же дѣлу здѣсь!)

— Какъ же ты хочешь освободить этого злодѣя и простить ему и стать его женою, когда у тебя и теперь на лицѣ видны слѣды его звѣрства?

— Богъ велитъ прощать обиды, бей мой.

— Прекрасно. А бѣднаго доктора какъ же ты оставишь, кто же будетъ смотрѣть за нимъ? — спросилъ Ибрагимъ.

— Брить его? — сказалъ Сабри.

— Развѣ онъ худо съ тобой обращается?

— Нѣтъ, — отвѣчала Гайдуша. — Дай Богъ ему здоровья и долголѣтія… Онъ взялъ меня въ служанки сиротой и мужичкою меццовской; я дочь носильщика простого. А онъ изъ меня теперь человѣка сдѣлалъ, который все понимаетъ, и умъ мой развилъ даже, бей эффенди мой. Но докторъ человѣкъ большой, имѣетъ связи, отношенія, званіе прекрасное, а я желаю устроить тоже мою судьбу и освободить этого человѣка, который уже довольно былъ за меня правительствомъ наказанъ.

Турки помолчали, и потомъ Ибрагимъ, принявъ опять серьезный видъ, сказалъ спокойно:

— Этого нельзя… Иди по-добру по-здорову. Вонъ!

Гайдуша поблѣднѣла, но сказала твердо:

— Прошу васъ, бей эффенди мой, отдать это прошеніе мое самому пашѣ господину нашему.

Ибрагимъ бросилъ ей назадъ прошеніе и отвѣчалъ:

— Несчастная! Иди вонъ! Не ты наказала разбойника, а девлетъ (государство). Не твоей мордѣ, которую онъ разрѣзалъ, цѣна, а нуженъ порядокъ въ городѣ. Слышишь?

— Бей эффенди мой… — осмѣлилась еще сказать Гайдуша.

Но Ибрагимъ привсталъ немного съ дивана, и Гайдуша выскочила въ дверь какъ молнія.

Беи захохотали громко, и я засмѣялся, но слегка и всѣмъ видомъ моимъ показывая, что я никогда не позволю себѣ забыть, въ какомъ высокомъ мѣстѣ недостойный, пребываю въ этотъ мигъ.

Я поблагодарилъ обоихъ беевъ, низко поклонился имъ и вьшелъ очень довольный, конечно, собой и первымъ ходатайствомъ своимъ въ Портѣ. «Вотъ, что́ значитъ тѣнь отца моего и русскій флагъ!.. И я, мальчикъ, сдѣлалъ дѣло, благодаря тому, что этотъ флагъ и эта тѣнь меня осѣняютъ…»

Но и эта радость моя была очень непродолжительна. За воротами конака меня встрѣтила фурія. Я не ожидалъ никакъ ее тутъ увидать и, не принимая никакого участія въ сценѣ ея съ беями, я думалъ, что и она не обратила на меня вниманія.

Едва только вышелъ я со двора на улицу, какъ Гайдуша внезапно кинулась на меня и закричала такъ, что прохожіе остановились.

— Это ты, bastardo, это ты, змѣя подкрался уязвить меня… Проклятый!.. Вы все съ отцомъ своимъ, загорская деревенщина, путаетесь во все. Подожди, подожди! Почернѣешь и ты скоро, три раза проклятый, чтобы тебя взялъ Харонъ скорѣе отъ лица земли… Подождите!.. И отецъ твой ослѣпнетъ, я тебѣ говорю, я!.. И ты, bastardo, ни въ чемъ успѣха не будешь имѣть… И матери твоей глупой пусть Богъ никогда грѣховъ ея не проститъ… А! Чтобы вы всѣ никогда не спаслись ни въ этомъ свѣтѣ, ни въ будущемъ…

— Стой, стой, кира-Гайдуша, за что́ ты насъ проклинаешь! — воскликнулъ я въ ужасѣ, и точно вся внутренность моя содрогнулась отъ этихъ искреннихъ и пламенныхъ проклятій… У этой женщины было столько энергіи и въ духѣ, и въ рѣчахъ, и въ движеніяхъ, и во взорѣ!

— За что́? за что́?.. Смотрите на этого невиннаго и бѣднаго мальчика! Подожди… лопнутъ у отца твоего больные его глаза, лопнутъ… И что́ вы такое? Что́ вы? Развѣ вы изъ настоящей архонтской городской семьи? Развѣ въ васъ какое-нибудь особое благородство есть? Какая-нибудь фантазія? Образованность? Деликатные вы люди что ли?.. Знаешь ли, что у меня, дуракъ ты, больше ума, чѣмъ у всей вашей семьи!..

Я не зналъ, куда укрыться отъ стыда и ужаса; жиды, которыми полонъ этотъ кварталъ, обступили насъ и смѣялись. На счастье мое одинъ изъ турецкихъ солдатъ, находившихся поблизости, обратилъ вниманіе на вопли Гайдуши, подошелъ и, обратясь къ ней, спокойно спросилъ ее:

— Зачѣмъ ты здѣсь, блудница, такъ громко кричишь?.. Здѣсь конакъ паши близко.

— Конакъ паши?.. — вспыхнувъ еще больше въ лицѣ, повторила изступленная женщина. (Должно быть она горѣла желаніемъ и пашу оскорбить въ этотъ мигъ, но удержалась.)

— А если къ пашѣ бѣдныхъ людей добрые люди не пускаютъ?..