Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Извѣстимъ! извѣстимъ… извѣстимъ… Хорошо! хорошо! Все хорошо… Все слава Богу… Извѣстимъ… извѣстимъ…

Лошадь подавали; я бросился держать стремя; тогда только владыка замѣтилъ меня и сказалъ:

— А! и ты, благословенный, здѣсь?..

Онъ подалъ мнѣ руку и прибавилъ, обращаясь къ отцу Арсенію:

— Ты бы самъ здѣсь съ ней остался; а къ русскому и къ эллину можно хоть бы и его послать. Онъ мальчикъ разумный, и отецъ его драгоманъ ихній… Не такъ замѣтно будетъ, какъ если отъ насъ кто-нибудь пойдетъ… Какъ ты думаешь, сынъ мой?

Я сказалъ: какъ прикажете; и ужъ ободренный первымъ успѣхомъ, одушевленный мыслью о спасеніи бѣдной Назли, успокоенный тѣмъ, что теперь одинъ, безъ Назли, я пройду безопаснѣе, я полетѣлъ какъ на крыльяхъ въ русское консульство. Изъ осторожности я все-таки обошелъ базаръ далеко кругомъ и миновалъ благополучно всѣ тѣ мѣста, гдѣ боялся встрѣтить турокъ. Но я боялся напрасно. Еще въ городѣ немногіе знали объ этомъ событіи.

Гораздо труднѣе было мое положеніе въ консульствахъ. Эллинскаго консула я не засталъ дома; побѣжалъ къ отцу Аристида, къ драгоману, и его не засталъ; прихожу на русскій дворъ, Ставри говоритъ:

— Поди въ домъ Бакѣева, тамъ и Бостанджи-Оглу чай пьетъ, потому что у Бакѣева сегодня французъ и австріецъ въ гостяхъ.

Я спѣшу къ Бакѣеву и только что отворяю калитку на дворикъ его, прямо мнѣ навстрѣчу monsieur Бреше съ своимъ кавассомъ. За нимъ австрійскій консулъ и самъ Бакѣевъ.

Я посторонился поспѣшно и не зналъ, что́ мнѣ дѣлать. Они уходили, и я не смѣлъ остановить ихъ и сказать въ чемъ дѣло. Никто мнѣ этого не поручалъ и не приказывалъ.

Къ счастію самъ Бакѣевъ, увидавъ меня, сказалъ:

— А! вотъ и самый этотъ Одиссей!..

Я понялъ, что они уже знаютъ о дѣлѣ Назли. (Въ самомъ дѣлѣ, Бостанджи-Оглу, вѣрно, обдумавъ послѣ, что онъ не имѣетъ права пренебречь этимъ, поспѣшилъ отыскать управляющаго и разсказалъ ему.)

Консулы остановились, и Бреше, повелительно обратясь ко мнѣ, съ уничтожающимъ взглядомъ и строгимъ голосомъ сказалъ:

— Voyons de quoi s’agit-il?

Я сказалъ только, что отвелъ въ митрополію одну турчанку, которая желаетъ обратиться въ христіанство…

— Et ce coquin de Déspot-effendi que fait-il maintenant?

Я сказалъ:

— Je n’en sais rien, monsieur le consul. Меня не онъ прислалъ, я самъ пришелъ.

— Онъ, я думаю, ничего не дѣлаетъ! — продолжалъ monsieur Бреше. — Онъ любитъ только, какъ всѣ они, чтобъ ему говорили: «Севасміотате! Паніеротате! Qu’en dites-vous monsieur Ашенбрехеръ? Vous en savez quelque chose vous aussi? Пусть будетъ такъ, мы займемся этимъ дѣломъ…

И потомъ прибавилъ съ презрѣніемъ и гадкою усмѣшкой:

— Надо, однако, согласиться, что все это ужасно глупо. И я полагаю, что перспектива стать вѣчно невинною и ежедневно обладаемою гуріей въ раю Магомета гораздо забавнѣе, чѣмъ проводить время въ томъ блаженствѣ созерцательномъ, которое обѣщаетъ намъ христіанскій клиръ… Sont-ils bêtes ces gens-la avec leurs conversions… Если бы тутъ была еще любовь какая-нибудь, какъ часто бываетъ, я еще понимаю… Ne serait-elle pas la maitresse de ce petit jeune homme par hasard? Cele serait moins bête…

Я съ недоумѣніемъ и горестью слушалъ, какъ попиралъ этотъ отвратительный человѣкъ наши священныя чувства, стоялъ въ почтительномъ молчаніи и съ радостью замѣтилъ, что Бакѣевъ даже и не улыбнулся въ отвѣтъ на грязную и безстыдную рѣчь Бреше; что касается до Ашенбрехера, то онъ улыбнулся насильно, покраснѣлъ и смутился; онъ былъ папистанъ, и жена его славилась у насъ какъ набожная католичка, которой чувство, съ одной стороны, доходило до фанатизма и противу насъ, а съ другой — принуждало ее иногда искать молитвы и въ православномъ храмѣ.

Помолчавъ Ашенбрехеръ обратился ко мнѣ очень вѣжливо и даже искательно и началъ разспрашивать: изъ какого квартала Назли и все, что́ я о ней знаю.

Обо всемъ томъ, что́ я зналъ про нее, я сказалъ, но, не теряя головы, я продолжалъ умалчивать и о томъ, что́ я видѣлъ и слышалъ въ митрополіи, и объ участіи попа Ко́сты и отца Арсенія. Я не хотѣлъ никого запутывать и боялся испортить дѣло. Но Ашенбрехеръ былъ лукавъ и льстивъ. Онъ очень тонко (и все съ самою сладкою улыбкой склоняясь ко мнѣ) разспрашивалъ меня, и такъ и иначе стараясь проникнуть въ какую-нибудь тайну, которую онъ подозрѣвалъ во всемъ этомъ.

— Вы, значитъ, сами отвели ее въ митрополію?

— Самъ отвелъ.

— А какъ же вы съ турчанкой вмѣстѣ по улицѣ шли? Здѣсь сейчасъ на это обращаютъ всѣ вниманіе.

— Она была въ христіанской одеждѣ.

— А! она была въ христіанской одеждѣ! Хорошо. А гдѣ жъ она переодѣлась?

— Она дома такъ была уже одѣта.

Я начиналъ лгать и съ ужасомъ чувствовалъ, что краска приливаетъ мнѣ въ лицо.

— А! она была дома такъ одѣта? Вы ее, значитъ, прямо изъ дома взяли…

— Изъ дома прямо, господинъ консулъ… — продолжалъ я, какъ бы увлекаемый въ бездну этимъ жирнымъ и ласковымъ демономъ.

— Изъ Канлы-Чешме́? — сказалъ Ашенбрехеръ, особенно лукаво прищуривъ глаза (я понялъ: это предмѣстье имѣетъ очень дурную славу); но я рѣшился стоять на своемъ и сказалъ:

— Да! оттуда.

Консулы всѣ улыбнулись. Бреше сказалъ: