Одиссей Полихроніадесъ полностью

Наконецъ и самъ господинъ Бакѣевъ показался въ дверяхъ; всѣ встали и разступились передъ нимъ. Отецъ Арсеній спѣшилъ очистить ему мѣсто около меня; онъ первый поклонился доктору и спросилъ его, опасны ли побои для моего здоровья… Коэвино сказалъ, что они ничуть не опасны, но что если хотятъ дать дѣлу законный ходъ, то лучше послать за другимъ докторомъ, который состоитъ на турецкой службѣ, чтобъ онъ освидѣтельствовалъ меня скорѣе, пока всѣ знаки свѣжи…

Господинъ Бакѣевъ тотчасъ же послалъ за этимъ докторомъ, а самъ началъ разспрашивать меня о томъ, какъ было дѣло. Кто были эти турки, я не зналъ, но другіе по описанію моему сейчасъ догадались.

Такимъ образомъ дѣъло Назли соединилось съ дѣломъ Одиссея, и многіе еще гораздо позднѣе шутя говорили: «во время того вопроса, который зовется Назли Одиссей, или Одиссей Назли».

Еще ни разу прежде въ жизни моей я не ощутилъ такъ живо, какъ въ эти дни, для меня столь незабвенные, ту глубокую связь, которая объединяла всѣхъ насъ, православныхъ, и грековъ, и русскихъ, въ общемъ нравственномъ интересѣ…

Я не говорю о заботахъ доброй параманы, которыя были даже излишни, ибо, кромѣ сильной боли въ ушибленныхъ мѣстахъ, у меня не было никакой болѣзни; не говорю объ отцѣ Арсеніи; онъ считалъ особымъ долгомъ обо мнѣ пещись. Нѣтъ, я говорю обо всѣхъ другихъ людяхъ… Коэвино посѣщалъ меня каждый день, несмотря на то, что рисковалъ безпрестанно встрѣтить у меня людей, которыхъ онъ считалъ теперь ненавистными себѣ врагами, Бакѣева и самого Исаакидеса… Да! Исаакидесъ вмѣшался въ это… И, какъ это бываетъ нерѣдко въ жизни, именно въ тѣхъ людяхъ, которые мнѣ меньше всѣхъ нравились, я видѣлъ въ этомъ случаѣ наибольшее рвеніе. Исаакидесъ и Бостанджи-Оглу, одинъ изъ туркофагіи, другой желая отличиться въ судахъ, больше всѣхъ другихъ въ этомъ случаѣ дѣйствовали въ моемъ духѣ, въ духѣ того отмщенія обиды, который продолжалъ одушевлять меня.

Г. Бакѣевъ, хотя и посѣтилъ меня, но видимо ему такихъ дѣлъ не хотѣлось, гдѣ будетъ предстоять трудная борьба съ турецкими изворотами и оттяжками. Онъ какъ-то брезгливо садился около меня на стулъ, брезгливо издали разсматривалъ на тѣлѣ моемъ красноту, обнаженную врачами; не разъ спрашивалъ врачей: «Вѣдь это, видимо, вовсе не серьезно?..» Замѣтилъ было даже и мнѣ самому: «Такимъ молодымъ людямъ, какъ вы, не слѣдовало бы мѣшаться въ политическія дѣла… особенно, когда они сами себя защитить не умѣютъ… Предоставьте это старшимъ и болѣе храбрымъ, чѣмъ вы…»

Однако на слѣдующій же день прислалъ за мной Бостанджи-Оглу, чтобы меня вести въ истинтакъ, на слѣдствіе

Затрудненіе было въ томъ, признаютъ ли турки право русскаго консульства защищать меня. Отецъ мой, какъ помнишь вѣроятно, имѣлъ греческій паспортъ и требовалъ отъ турокъ, чтобъ они признали его подданнымъ Эллинскаго свободнаго королевства. Теперь онъ былъ сдѣланъ русскимъ драгоманомъ, такъ что у насъ было двѣ законныя иноземныя защиты; но я рожденъ былъ имъ еще въ турецкомъ подданствѣ, и онъ, какъ и многіе другіе христіане Востока, не прочь былъ имѣть въ родствѣ своемъ и въ семьѣ своей людей различнаго подданства. Это прежде было очень выгодно для торговыхъ и тяжебныхъ дѣлъ; это и теперь иногда удобно. Есть дѣла, которыя легче устроить подъ флагомъ русскимъ, другія подъ англійскимъ и иными европейскими, а были всегда и такія дѣла (напримѣръ, до послѣдняго времени по вопросамъ о поземельной и недвижимой собственности), для которыхъ прямая зависимость отъ турокъ была часто выгоднѣе всякаго иностраннаго подданства. Вотъ поэтому и мой отецъ не спѣшилъ безъ крайности снабдить меня какимъ-нибудь иностраннымъ видомъ, вотъ поэтому я и до сихъ поръ остаюсь турецкимъ подданнымъ, ибо позднѣе поладилъ съ турками, какъ нельзя лучше.

Итакъ слабый и неспособный г. Бакѣевъ колебался… Онъ, по обычаю своему, не надѣясь на себя одного, пошелъ ко всѣмъ западнымъ консульствамъ извѣщать и совѣтоваться. Онъ пришелъ къ Леси, разсказалъ ему о Назли и обо мнѣ и спросилъ, что́ онъ думаетъ… (Бостанджи-Оглу былъ съ нимъ, и онъ обо всемъ разсказывалъ послѣ; говорили и другіе люди.)

Леси долго смотрѣлъ въ потолокъ, улыбался и наконецъ тонко сказалъ: