— Je vous disais du’il y a quelque chose!
Но Бакѣевъ спасъ меня, сказавъ имъ:
— Не будемъ больше мучить этого бѣднаго юношу; онъ сконфуженъ. Къ тому же я полагаю, что надо заняться этимъ дѣломъ поскорѣе, пока фанатизмъ мусульманъ не разгорѣлся… Это и пашѣ облегчитъ дѣло, если только онъ захочетъ быть справедливымъ.
Бреше сказалъ:
— Это правда! — И, тотчасъ же обратясь къ своему кавассу, послалъ за своимъ драгоманомъ, monsieur Кака́чіо, и вслѣдъ затѣмъ всѣ они трое ушли, оставивъ меня одного.
Я сказалъ себѣ: «слава Богу! все хорошо!» И пошелъ домой въ церковь св. Марины.
Но едва только я поравнялся съ домомъ одной турецкой школы, которая была не очень далеко отъ насъ при мечети, какъ вдругъ выбѣжала изъ нея толпа дѣтей и начала кричать мнѣ: «гяуръ! море́! гяуръ! бре́! гяуръ!» и осыпала меня камнями. Одинъ изъ нихъ попалъ мнѣ въ спину и крѣпко ушибъ; другой, поменьше, въ голову. Я не зналъ, куда мнѣ бѣжать: дѣти были со всѣхъ сторонъ и прыгали, и кричали, и дразнили меня. Сбоку раздался громкій смѣхъ. Я оглянулся. На углу стояли двое молодыхъ турокъ; младшій былъ
Я пошелъ домой, поправляя на себѣ одежду со слезами на глазахъ. Лицо мое было исцарапано, и бокъ очень сильно болѣлъ. Когда я пришелъ домой, онъ весь былъ красный, и послѣ того еще долго не могла сойти чернота отъ крѣпкаго ушиба.
Я шелъ домой, пылая мщеніемъ. Не боль одна, не воспоминаніе о страхѣ за жизнь мою, который я испыталъ, когда этотъ сильный конюхъ повалилъ меня на мостовую; нѣтъ, гордость моя, мое самолюбіе было глубоко оскорблено… Какъ! меня, который считалъ себя сыномъ архонтскимъ, меня любимаго и единственнаго сына загорскаго торговца,
Когда добрая женщина эта съ участіемъ спросила, что́ со мной, я показалъ ей царапины на лицѣ моемъ, молча снялъ одежду и показалъ ей знаки на тѣлѣ и, закрывъ лицо руками, снова заплакалъ.
На политическія дѣла у насъ всѣ люди смышлены и всѣ понимаютъ ихъ съ быстротою молніи… Парамана тотчасъ же сказала:
— Раздѣнься, ложись скорѣе въ постель; задавятъ русскіе турокъ за это дѣло… Будь покоенъ… Только ты больше стони и жалуйся, а я сейчасъ пойду въ консульство.
И, накинувъ платокъ, тотчасъ ушла. Не прошло и получаса, какъ моя комната была полна людей. Отецъ Арсеній сидѣлъ около моего изголовья и твердилъ: «За Христа, святую вѣру ты понесъ это, за Христа»… И смѣялся, и веселился, и бороду свою знаменитую гладилъ. Маноли стоялъ, опершись на саблю, и, приподнимая усы, бранилъ турокъ и называлъ ихъ «необразованные звѣри». Парамана вздыхала, пригорюнившись у моихъ ногъ; скоро и докторъ Коэвино взошелъ, сверкая глазами и никому не кланяясь и ни на кого не глядя, весь преданный наукѣ и дружбѣ ко мнѣ, склонился надо мной заботливо и ощупалъ мой пульсъ.
Бостанджи-Оглу и тотъ пришелъ, и тотъ былъ внимателенъ и повторялъ: «Видите, видите! Не перерѣзать ли надо всю эту агарянскую сволочь?»
Сосѣди нѣкоторые пришли; даже дѣти чужія набѣжали въ отворенныя двери, потому что внучата отца Арсенія извѣстили ихъ о томъ, что турки «убили нашего Одиссея».
