Одиссей Полихроніадесъ полностью

— И была у нихъ, я скажу тебѣ, Одиссей, одна комнатка въ гаремѣ зимняя, вся красная и вся заново отдѣланная; низенькая, теплая, теплая зимой… И потолокъ пурпуровый, и стѣны, и диваны, и коверъ… И когда зажгутъ огонь въ очагѣ и сядемъ мы всѣ около: и ханумиса, и я, и дѣти, и гостьи, и служанки другія… блеститъ огонь въ потолкѣ и въ стѣнахъ, потому что все было вновь выкрашено, понимаешь… Такъ весело!.. Орѣхи ѣдимъ, смѣемся… Арабка одна пѣсню пѣла, правда, пѣсня эта очень нехороша и проста… и даже стыдно ее пѣть…

Дальше ты, я думаю, и самъ знаешь. И пляшетъ, и пляшетъ, спиной только шевелитъ, на одномъ все мѣстѣ. А мы всѣ смѣемся. Гдѣ же мнѣ у отца было такъ жить? Такъ они, Одиссей, и совратили меня…

Я еще спросилъ ее:

— А замужъ какъ ты вышла?

Евпраксія улыбнулась, опять закачала головой и покраснѣла:

— У монашенки ты такія вещи спрашиваешь, глупый!

Я сказалъ:

— Говори ужъ! Я уѣду завтра, и можетъ быть никогда ты не увидишь меня. Утѣшь меня и вспомни, что меня за тебя турки тогда избили.

Она сказала:

— Ну, вотъ я все не соглашалась потурчиться. Боялась грѣха. А тамъ хозяйка сказала мнѣ: «Мы тебя, Лиза, замужъ отдадимъ. И что́ за мужъ! Что́ за мужъ!» И показала мнѣ его сперва тайкомъ, а такъ какъ я еще христіанка была, то послѣ приказала мнѣ выйти туда, гдѣ онъ сидѣлъ съ людьми и чубукъ ему подать. Было ему всего двадцать лѣтъ, а мнѣ пятнадцать. И онъ былъ кузнецъ и налбантъ, который лошадей куетъ. Зналъ онъ, зачѣмъ пришелъ, и былъ одѣтъ во все хорошее. Въ голубыхъ шальварахъ короткихъ, шнуркомъ чернымъ расшитыхъ, и въ голубой курточкѣ, шнуркомъ тоже чернымъ расшитой, и на головѣ феска новая, кругомъ голубымъ тонкимъ платочкомъ обвязана, и кисточка у него на вискѣ черная такъ пріятно лежала. А самъ онъ былъ бѣленькій и чернобровый, и стыдливый, и еще я тебѣ одну вещь скажу… если хочешь, что́ мнѣ слишкомъ ужъ понравилась…

И, не говоря, однако, что́ понравилось, Назли ужасно покраснѣла и закрылась руками, но я настаивалъ, и она, открывъ лицо, сказала презабавно и притомъ съ испугомъ даже на лицѣ, что я ее въ такое искушеніе ввожу:

— Пустое дѣло, Одиссей мой, вовсе пустое! Дѣтское дѣло!.. прости ты мнѣ… Не знаю, что́ такое, что онъ себѣ все губы языкомъ облизывалъ немножко. Потрескавши онѣ были у него — не знаю. Вотъ меня врагъ и побѣдилъ совсѣмъ тутъ. Понравилась мнѣ эта такая глупость, и я потурчилась и вышла за него замужъ. А потомъ его убили въ 54-мъ году греки, и я осталась вдовою.

Такъ кончилось дѣло Назли.

А дѣло Одиссея? Месть за побои? Не осталось ли все безъ послѣдствій?

Нѣтъ, мой другъ, дѣло мое кончилъ тотчасъ по пріѣздѣ своемъ Благовъ, этотъ лучшій герой моей юности, котораго я иногда хотѣлъ бы сравнить съ Алкивіадомъ, если бъ Алкивіадъ не былъ порою ужъ слишкомъ безстыденъ въ своемъ честолюбіи, въ своей силѣ и въ блескѣ своемъ.

Наконецъ я дождался Благова. Онъ пріѣхалъ въ самый праздникъ Крещенія на разсвѣтѣ.

Еще недѣли за двѣ до пріѣзда консула въ городѣ ходили слухи о томъ, что онъ близко. Говорили, что онъ теперь въ Превезѣ или въ Артѣ; иные увѣряли, будто бы онъ былъ и въ предѣлахъ свободной Эллады, чтобы взглянуть на дикихъ эллиновъ геройской Акарнаніи. Говорили даже, что онъ видѣлся тамъ съ разбойниками и сводилъ съ ними тѣсную дружбу. (Со временемъ я объясню тебѣ, на чемъ основана была эта выдумка.) Разсказывали также шопотомъ и съ радостью, что онъ старается повѣсить большой колоколъ въ Артѣ или въ Превезѣ на христіанскомъ храмѣ. «И это будетъ у насъ неслыханное дѣло; будетъ этотъ колоколъ первымъ колоколомъ въ Эпирѣ, и увидятъ люди, вѣрить ли впредь или не вѣрить имъ вовсе султанскимъ гатти-шерифамъ и гатти-гумаюнамъ».

Полагали, что это, однако, вовсе не легко; вотъ почему: каймакамъ59 въ той сторонѣ былъ рожденъ въ христіанствѣ; его въ дѣтствѣ звали Василіемъ; позднѣе онъ былъ совращенъ въ исламизмъ, и поэтому наши турки эпирскіе ему не вѣрили. Ихъ у насъ по городамъ не очень много, и они стараются сплотиться между собою тѣснѣе, чтобы поддержать другъ въ другѣ пламень религіознаго своего чувства предъ лицомъ столькихъ невѣрныхъ и у самыхъ предѣловъ этой независимой и всегда раздраженной Греціи; они вѣчно недовѣрчивы, неуступчивы; они въ одно и то же время какъ будто и напуганы, и сердиты.

О каймакамѣ этомъ и безъ того турки говорили такъ: «Развѣ онъ Мехмедъ? Развѣ онъ Мустафа? Онъ не Мехмедъ и не Мустафа — онъ Василій».

Трудно было такого каймакама убѣдить, чтобъ онъ не препятствовалъ всячески вознесенію на высокую колокольню христіанскаго колокола въ городѣ и чтобъ онъ согласился дать туркамъ новый поводъ называть его «Василіемъ» и интриговать противъ него.

Наши архонты сомнѣвались въ успѣхѣ, улыбались и говорили: «Похвалимъ, похвалимъ Благова, превознесемъ и прославимъ имя его, если его начинанія эти будутъ успѣшны».