Одиссей Полихроніадесъ полностью

Смотрѣлъ я на мебель туда и сюда, направо и налѣво, — я видѣлъ, что нѣтъ вокругъ всей комнаты однообразнаго и сплошного дивана, какъ у турокъ или у нашихъ архонтовъ, и нѣтъ тѣхъ гадкихъ, дешевыхъ европейскихъ диванчиковъ и креселъ съ пружинами, которыхъ я видѣлъ столько на Дунаѣ въ дѣтствѣ, не понимая даже тогда, до чего они гадки. Нѣтъ! Здѣсь были тамъ и сямъ нѣсколько дивановъ отдѣльныхъ, наподобіе турецкихъ, они были гораздо ниже обыкновенныхъ нашихъ и обиты дорогими бархатистыми мелко-узорчатыми персидскими коврами. Ты знаешь (знаешь ли ты персидскіе ковры, живя всегда въ Аѳинахъ? Для меня это вопросъ, прости мнѣ61, краски персидскихъ ковровъ вовсе не ярки и нѣсколько суровы… Но узоры ихъ божественны, и правъ былъ тотъ англичанинъ, который еще недавно находилъ восточные ковры несравненно лучшими европейскихъ уже по тому одному, что азіатцы изображаютъ лишь однѣ небывалыя фигуры, узоры свободно создающей фантазіи, а не церкви, не безобразныхъ дамъ съ зонтиками подъ деревомъ, не тигровъ и охотниковъ, трубящихъ въ рогъ, и по которьмъ, говорилъ этотъ англичанинъ, мы никогда ногами не ходимъ! Всѣ эти дорогіе персидскіе ковры, которыми были обиты низкіе и широкіе диваны Благова, были нѣсколько темны и строги красками, сказалъ я. Только два дивана были покрыты малоазіатскими коврами необычайной яркости и гармоническаго соединенія самыхъ сіяющихъ цвѣтовъ: лазурная бархатистая шерсть чередовалась съ ярко-розовою; изъ розовой арабески выходилъ свѣтло-зеленый листъ. Въ срединѣ черной звѣздочки была палевая звѣздочка, а въ палевой — бѣлая.

По концамъ дивановъ были положены особыя очень большія подушки, круглыя какъ цилиндры, изъ шелковой алой и голубой матеріи съ золотыми полосками… И такихъ подушекъ, и такой ткани я тоже не видѣлъ еще ни въ Тульчѣ, ни въ Эпирѣ!.. Заднія подушки у стѣнъ были тоже какія-то особыя, все шелковыя, но на яркихъ малоазіатскихъ коврахъ онѣ были черныя атласныя, вышитыя разными шелками, а на темныхъ персидскихъ были яркія подушки…

Были еще стулья и кресла тяжелой, рѣзной, хорошей работы нашихъ эпирскихъ столяровъ; такія однако, какихъ никто у насъ не дѣлаетъ, а по рисункамъ. Былъ столъ большой, круглый, и на немъ вокругъ лампы высокой лежало много книгъ въ золоченыхъ и разноцвѣтныхъ переплетахъ съ разными изображеніями и рисунками. Была большая чугунная англійская печь фигурная; были американскія качающіяся кресла…

Тѣхъ дешевыхъ гравюръ и мелкихъ фотографій на стѣнахъ, которыми теперь такъ богаты наши жилища и на которыхъ какой-нибудь усатый дядя, окруженный дѣтьми, обнимаетъ тетку, — здѣсь не было вовсе. Въ углу висѣла икона Спасителя, кроткій ликъ, свѣтлый, молодой и, однако, еврейскій; икона была вся въ золотѣ и почернѣломъ серебрѣ… (И Маноли воскликнулъ: «Серебро почернѣвшее. Это нарочно! Вкусъ! капризъ!») А на другой стѣнѣ, между дверцами рѣзныхъ шкаповъ, висѣла одна только большая картина: три полуобнаженныхъ женщины, полныя, всѣ бѣлокурыя и по-моему не очень красивыя, стояли и сидѣли подъ тѣнистымъ деревомъ. Подальше виденъ былъ пастушокъ съ овечками и посохомъ, тоже полунагой и безбородый, и надъ нимъ склонялся другой человѣкъ въ круглой шапочкѣ съ крыльями: онъ подавалъ пастушку яблоко. Устремился я къ этой картинѣ и спросилъ: «Это что́ еще!? Какія эти толстыя женщины?» А Маноли мнѣ: «Ты знаешь, вѣрно, это лучше меня; это былъ прежде одинъ воръ Парисъ. Онъ укралъ одну Елену». И я тотчасъ понялъ, что рѣчь шла о Троянской войнѣ, которую, конечно, я зналъ хорошо и лучше Маноли…

Такова была пріемная у русскаго консула! Потомъ добрый Маноли повелъ меня въ его кабинетъ, который былъ одного размѣра съ этою пріемной и выходилъ на другомъ концѣ галлереи такимъ же точно выступомъ на дворъ. Тамъ было тоже много хорошаго, но все было проще и дешевле. Вмѣсто цыновки тутъ по всей комнатѣ былъ здѣшній меццовскій заказной коверъ, черный, съ крупными пестрыми звѣздочками.

Было многое множество книгъ и бумагъ на огромномъ столѣ. Опять широкіе и низкіе диваны, большіе портреты на стѣнахъ и еще нѣсколько треножниковъ особыхъ и высокихъ, на которыхъ стояли рамы, обтянутыя полотномъ… На одномъ столѣ въ безпорядкѣ были разбросаны краски, палитра и кисти…

Я смотрѣлъ на Маноли, и онъ улыбался мнѣ. Потомъ, подойдя къ одному изъ портретовъ, онъ сказалъ мнѣ:

— Отецъ Благова, полководецъ!.. И еще мать Благова, игемонической62 крови мадама!

И, подпершись послѣ этого въ бока руками, Маноли взглянулъ на меня безъ улыбки, а такъ, какъ будто онъ самъ уже давнымъ-давно породнился съ предками Благова и снисходилъ лишь по добротѣ душевной къ общественному моему ничтожеству.

Отецъ Благова былъ точно генералъ; онъ казался на видъ лѣтъ сорока, глядѣлъ строго, какъ орелъ, немного въ сторону; на груди его были латы, рукава бѣлые, а воротникъ синій; сверхъ латъ звѣзда и много крестовъ. Волосы его были свѣтлы и очень кудрявы… У него не было ни усовъ, ни бороды…