Одиссей Полихроніадесъ полностью

И всѣ мы скорѣе желали узнать, что́ тамъ было. Я какъ влюбленный, какъ очарованный бродилъ около русскаго консульства, и не проходило дня, чтобъ я не заходилъ къ Бостанджи-Оглу или къ кавассамъ узнать: «Когда будетъ консулъ? Не пріѣхалъ ли онъ?»

Я все помнилъ слова Благова, сказанныя имъ въ Загорахъ: «Мы повеселимъ тебя въ Янинѣ, Одиссей!» И еще, — хотя сердечное озлобленіе мое противъ сеиса и софты, которые меня прибили, и противъ начальства турецкаго, которое не наказало ихъ, уже почти прошло, но все-таки самолюбію моему было бы очень пріятно, если бы, придя поутру въ училище, я могъ тамъ сказать при всѣхъ: «Слышали вы, какъ вчера отмстилъ русскій консулъ туркамъ за безчестье, нанесенное сыну его драгомана?»

Въ одинъ изъ такихъ дней ожиданія я сказалъ архистратигу Маноли:

— Господинъ Маноли, мой добрый, исполните мою просьбу: сведите меня наверхъ во внутренніе покои господина Благова. Я никогда еще ихъ не видалъ и сгораю желаніемъ видѣть, потому что всѣ говорятъ, что тамъ царствуетъ роскошь и красота.

Маноли отвѣчалъ мнѣ въ духѣ благосклонности:

— Ты справедливо говоришь, мой Одиссей, что у насъ наверху царствуетъ роскошь и красота. И я съ величайшимъ удовольствіемъ отопру тебѣ все.

Я обрадовался, и онъ тотчасъ же повелъ меня.

Я можетъ быть забылъ сказать тебѣ, что прекрасный этотъ конакъ60, въ которомъ помѣщалось русское консульство, принадлежалъ именно тому самому Шерифъ-бею, племяннику Абдурраима-эффенди, съ которымъ Исаакидесъ имѣлъ не совсѣмъ чистую тяжбу, къ несчастію переведенную имъ (какъ ты конечно не забылъ) на имя отца въ очень тяжелую для насъ минуту.

Шерифъ-бей построилъ этотъ конакъ для себя недавно. Онъ былъ новымъ зданіемъ, но въ старинномъ вкусѣ. Бей думалъ женившись самъ поселиться въ немъ; но когда и его дѣла, и дѣла его дяди стали приходить въ разстройство и сумма долговъ уже грозила превысить все состояніе ихъ, Шерифъ-бей перешелъ въ наемный и худшій домъ, а свое новое блистательное жилище отдалъ г. Благову за большую цѣну.

Когда Маноли растворилъ дверь въ пріемную, я остановился въ изумленіи. Я никогда еще не видывалъ подобнаго сочетанія азіатскаго вкуса съ европейскимъ порядкомъ и опрятностью…

Правда, здѣсь не было того множества вещей, монетъ, древностей, посуды, раковинъ, какъ у стараго англичанина; здѣсь, напротивъ того, все было просторно и даже немного пусто. Но зато какъ все было и свѣжо, и богато, и красиво!

Не зналъ я, на что́ мнѣ прежде дивиться, чѣмъ любоваться, что́ изучать. Какой драгоцѣнности касаться осторожною рукой.

Домъ Шерифъ-бея былъ по отдѣлкѣ своей первый домъ въ городѣ. Поднималъ я глаза свои на деревянный потолокъ — онъ былъ весь въ самой хитрой рѣзьбѣ; покрашеный, фигурный, совсѣмъ новый, и въ мелкихъ углубленіяхъ рѣзьбы блестѣла позолота. Рѣзьба дорогая была вездѣ, гдѣ только было дерево въ этомъ обширномъ покоѣ: и вокругъ множества оконъ, и по высокимъ карнизамъ вверхъ по стѣнамъ до оконъ; на дверяхъ и вокругъ дверей, и на дверцахъ шкаповъ, вдѣланныхъ по-восточному въ стѣну, и на маленькихъ полочкахъ около шкаповъ. Все рѣзьба. Все цвѣты, и звѣзды, и завитки тысячи родовъ, и листья, и какія-то чудныя вѣтви; и опять завитки, и опять звѣзды, и опять цвѣты…

Смотрѣлъ я на стѣны и дивился лѣпной алебастровой работѣ… Вездѣ, гдѣ не было деревянной рѣзьбы, были тоже звѣзды и цвѣты, и завитки, и фрукты и листья… но бѣлые, алебастровые, какъ бываютъ капители на церковныхъ колоннахъ… Были даже и колосья металлическіе, облѣпленные этимъ составомъ, которые колебались отъ всякаго движенія двери или сотрясенія мостовой, потому, я думаю, что они были на витыхъ проволокахъ.

Глядѣлъ я внизъ — я видѣлъ, что ноги мои стоятъ на чистой, свѣжей, блестящей цыновкѣ, тончайшей, не здѣшней работы (должно быть египетской); вся она была шахматная, пурпуровая съ бѣлымъ.

Подходилъ я къ окошкамъ, — на нихъ на всѣхъ были занавѣсы еще изумительнѣе цыновки и потолка и лѣпныхъ алебастровыхъ стѣнъ. Это были большіе, толстые, темные кызъ-келимы изъ дальняго Курдистана, ковры безъ бархатнаго ворса, всѣ въ широкихъ цвѣтныхъ разводахъ, полосахъ и треугольникахъ, бѣлыхъ, розовыхъ, голубыхъ…

Я коснулся рукой ихъ прочной ткани и еще болѣе удивился. Я увидалъ, что въ ткани этихъ странныхъ ковровъ былъ затканъ пучокъ разноцвѣтнаго шелка… Я взглянулъ въ другое мѣсто — была другая такая же кисточка шелковая; въ иномъ — еще перышки птичьи разноцвѣтныя… Мнѣ показалось даже, что на одномъ изъ этихъ ковровъ я увидѣлъ небольшую прядь волосъ человѣческихъ.

Маноли улыбался, глядя на мое восхищеніе, и говорилъ торжественно:

— Кызъ-келимъ! Коверъ дѣвицы. Ихъ ткутъ невѣсты на приданное. Шелкъ затканъ; перья. Невѣсты ткутъ и кладутъ около себя разныя вещи, и что́ имъ попадется подъ руку, то и вплетаютъ въ ткань… Очень любопытно!..