И онъ былъ очень наряденъ въ этотъ день, весь въ серебрѣ, хотя и безъ придворныхъ галуновъ на курткѣ. Поваръ кривой, лѣнивый и лжецъ, котораго однако г. Благовъ за что-то очень любилъ, — былъ въ русской суконной одеждѣ, которую зовутъ поддевка и которую съ своихъ плечъ отдалъ ему еще прежде самъ консулъ, — въ бѣломъ колпачкѣ и въ синихъ турецкихъ шальварахъ. Молодой румяный Кольйо, камердинеръ г. Благова, простодушный, честный, немного безтолковый; безъ галуновъ, безъ серебра, но въ албанской одеждѣ, въ чистой, бѣлой всегда, какъ новый снѣгъ на горахъ, фустанеллѣ и въ новой яркой фескѣ съ вышитымъ золотомъ русскимъ орломъ; все озабоченный, взволнованный… не проснулся ли консулъ и не забылъ ли онъ самъ чего-нибудь, что́ очень нужно. Руки его всегда такъ же были чисты, какъ у самого консула, онъ чистилъ ногти щеточкой и безпрестанно на нихъ глядѣлъ, потому что г. Благовъ разъ только сказалъ ему: «Кольйо! Если большой палецъ твой, когда ты подаешь мнѣ что-нибудь, не будетъ мнѣ нравиться, я тебя отпущу…» И внизу смѣялись надъ нимъ и говорили ему вдругъ: «Кольйо! Кольйо! Смотри… палецъ твой… палецъ». И онъ тотчасъ же глядѣлъ на руки и восклицалъ, хватая себя за голову по-турецки, такъ серьезно и забавно: «бела́съ!» (бѣда моя). Я былъ, какъ ты знаешь, все въ турецкомъ халатикѣ; только въ этотъ день сверху на мнѣ была хорошая джюбе70, на хорошемъ рысьемъ мѣху, съ пятнышками, не дешевая. Лучше же всѣхъ насъ былъ старый садовникъ, которому въ консульствѣ, особенно зимой, почти дѣлать было нечего и котораго держалъ Благовъ безъ всякой нужды. Онъ былъ такъ же, какъ и поваръ, въ широкихъ, но въ очень старыхъ, свѣтло-голубыхъ шальварахъ, въ высокой-превысокой фескѣ, которая давно всякій цвѣтъ потеряла отъ сала и грязи, и въ красной суконной курткѣ, перешитой изъ кусковъ старыхъ мундировъ, которые ему по добротѣ подарили еще года три до этого въ Корфу англійскіе солдаты, потому что воры въ Элладѣ у него все платье отняли и онъ былъ тогда въ одной только рубашкѣ. Этотъ садовникъ уже не молодой, ростомъ маленькій, кривобокій, безобразный и очень смирный и добрый, по имени господинъ Христо, былъ большой разсказчикъ и видѣлъ очень много разныхъ вещей и въ разныхъ странахъ; онъ уже второй годъ копилъ все деньги себѣ, будто бы на новое платье, и продолжалъ носить англійскій мундиръ и по буднямъ, и по праздникамъ; а когда Благовъ у него спрашивалъ: «Не собралъ еще денегъ ты, Христо, на новое платье?» онъ отвѣчалъ: «Не собралъ, эффенди, нѣтъ, не собралъ». — «Собирай, собирай», говорилъ консулъ и давалъ ему еще что-нибудь. Но видно ему нравилась оригнальная его одежда, и онъ не приказывалъ ему мѣнять ее.
Всѣ мы сидѣли вокругъ жаровни и грѣлись, и всѣ думали о дѣлѣ Бреше и Бакѣева, и всѣ говорили о немъ.
Попъ Ко́ста вздохнулъ съ сожалѣніемъ и сказалъ:
— Зарѣзать! зарѣзать бы мало было на мѣстѣ его… Жаль, что у Бакѣева мало мужества, а то бы… разъ… два…
И онъ показалъ рукой.
Не всѣ раздѣляли его взгляды. Маноли на это возразилъ первый.
— Господинъ Бакѣевъ — человѣкъ словесный, филологическій человѣкъ, который въ университетѣ учился. А господинъ Благовъ военнымъ былъ. Онъ прежде служилъ въ царской гвардіи кавалеристомъ. И вышелъ въ отставку лишь по слѣдующему особенному случаю. Они шли цѣлымъ полкомъ на смотръ государю, черезъ улицу хотѣла пробѣжать одна женщина и упала; на рукахъ у нея былъ ребенокъ маленькій. Г. Благовъ скомандовалъ своимъ солдатамъ: «стой!» и весь полкъ остановилъ. Когда тысяченачальникъ спросилъ у него грозно: «Зачѣмъ произошло это препятствіе, и какъ онъ могъ противу приказа высшаго начальства остановиться, когда самъ начальникъ скомандовалъ: «маршъ!» то г. Благовъ сказалъ: «Меня остановило человѣколюбіе, вотъ такъ-то и такъ-то». А тысяченачальникъ ему на это: «Покорность и іерархія прежде всего… Должны были итти». Г. Благовъ разсердился на него и перешелъ въ политику.
Тогда вмѣшался Бостанджи-Оглу и возразилъ Маноли:
— На что́ ты это сказалъ, Маноли? Все это правда. Но что́ же ты думаешь, что господинъ Благовъ теперь палкой какъ хамалъ71 начнетъ за оскорбленіе драться съ французскимъ консуломъ?
Маноли обидѣлся и поспѣшилъ отвѣчать:
— Чего ты? Я этого совсѣмъ не говорилъ. Но господинъ Благовъ владѣетъ оружіемъ и можетъ на свиду72 выйти съ г. Бреше. За городъ уйдутъ и обнажатъ мечи. Ты самъ всего боишься, несчастный, и думаешь такъ; а я тебѣ вотъ что́ скажу: одинъ эллинъ одного баварца въ Аѳинахъ вызвалъ и запѣлъ арнаутскую пѣсню, и запѣлъ, и пѣлъ онъ пѣсню, и пока тотъ сбирался махать своею саблей, а нашъ вытянулъ ятаганъ, разъ его и пополамъ. Вотъ что́… Чувствуешь ли ты или не чувствуешь?
Тогда престарѣлый киръ-Ставри вышелъ изъ своей задумчивости и промолвилъ съ улыбкой:
— Да! и я слышалъ также, что онъ такъ чисто полосонулъ его, что баварецъ еще долго стоялъ не шевелясь и все понять не могъ, что его разрѣзали пополамъ.
Мы всѣ было разразились громкимъ смѣхомъ, но Кольйо вскочилъ и зашепталъ съ отчаяніемъ: «бела́съ»; мы вспомнили о г. Благовѣ и смѣялись тихо.
