Одиссей Полихроніадесъ полностью

Маноли возвращается, приподнявъ усы и плечи; лицо его таинственно. Онъ глядитъ на насъ, мы на него, а кривой поваръ говоритъ со вздохомъ: «Дѣла!»

Смѣхъ прекращается, и женщинъ въ молчаніи угощаютъ консульскими кофеемъ и вареньемъ. Не судьба была г. Бреше разбудить Благова; его разбудилъ Сулейманъ дервишъ. Тотъ былъ глухъ, и какъ только увидали мы всѣ изъ окна, что онъ, несмотря на холодъ и снѣгъ, идетъ себѣ въ ситцевомъ халатѣ своемъ и въ башмакахъ на босую ногу… Кольйо къ нему навстрѣчу побѣжалъ, чтобъ онъ не вскрикнулъ: Га! га! но это было хуже… увидалъ онъ Кольйо, обрадовался ему и какъ левъ, какъ быкъ полудикій взревѣлъ на весь дворъ…

Благовъ дернулъ звонокъ… всѣ взволновались и разсыпались въ разныя стороны.

Садовникъ понесъ наверхъ дрова; Бостанджи-Оглу поспѣшилъ въ канцелярію; мальчикъ Але́ко бросился раздувать мангалы; Кольйо наверхъ, къ самому консулу; Маноли не знаю куда устремился; а поваръ сказалъ двумъ старухамъ, турчанкѣ и бабушкѣ: «Пойдемте въ кухню, я васъ покормлю, такъ какъ сегодня праздникъ».

Остались мы только трое у мангала: Зельха́, задумчивый Ставри и я.

Когда мы остались втроемъ съ капитаномъ Ставри и Зельхо́й, Зельха́ вдругъ подошла ко мнѣ и обратилась съ вопросомъ:

— Мальчикъ, чей ты сынъ? Жидъ ты или христіанинъ?

Я, смутившись и краснѣя, отвѣчалъ ей:

— Конечно христіанинъ, море́, зачѣмъ это я буду жидомъ? — И хотѣлъ уйти.

Но она схватила меня за шубу, начала глядѣть мнѣ прямо въ лицо (глаза ея были очень велики и черные и мрачные, рѣсницы очень длинныя, какъ франкскія стрѣлы; она рѣдко улыбалась)… и сказала:

— Ты пойдешь къ консулу наверхъ!..

Я отвѣчалъ:

— Оставь меня, пойду не пойду — что́ тебѣ!

(Ко мнѣ никогда не прикасалась еще ни одна молодая дѣвушка, а тѣмъ болѣе танцовщица цыганка. И мнѣ при Ставри было очень стыдно…)

— Геронта75, — съ презрѣніемъ и печально сказала Зельха́, — точно игуменъ!

Киръ-Ставри сидѣлъ молча у жаровни и не смотрѣлъ даже вовсе на насъ.

Зельха́ повторила еще:

— Этотъ мальчикъ очень тихій… Точно онъ игуменъ, точно геронта!.. Гидъ! (поди прочь) — и съ негодованіемъ отбросила отъ себя полу моей шубы, которую держала.

Я опять хотѣлъ уйти поскорѣй отъ нея, но она вдругъ снова схватила рукой шубу и воскликнула совсѣмъ другимъ голосомъ:

— Ба! какая прекрасная шуба!.. Пятнышки, пятнышки, пятнышки, пятнышки. Это знаешь что́ такое? Это вѣдь рысь! Прекрасно! Очень прекрасно! Скажи мнѣ, милый барашекъ мой, это ты самъ себѣ сдѣлалъ, или тебѣ твой отецъ купилъ?..

И прежде еще чѣмъ я успѣлъ отвѣтить ей, она кинулась мнѣ лицомъ подъ шубу, спряталась у меня на груди и оттуда кричала:

— Какъ прекрасно здѣсь! Какъ хорошо пахнетъ у него тутъ въ шубѣ!.. Тепло, тепло!

Я старался оттолкнуть ее и вынуть ея голову изъ шубы; она сопротивлялась… Я начиналъ уже сердиться; киръ-Ставри улыбался, но, увидавъ наконецъ эту борьбу, сказалъ ей строго:

— Э! Зельха́! полно! оставь Одиссея! я тебѣ говорю. Я консулу на тебя пожалуюсь…

Зельха́ вышла изъ шубы моей, высокомѣрно оглядѣла меня еще разъ съ ногъ до головы, и сама очень строго обращаясь къ Ставри:

— Одиссей? Ты говоришь Одиссей? Это имя его? Одиссей? Никогда не слыхала! Какое скверное имя — Одиссей… пожала съ недоумѣніемъ плечами, еще одинъ разъ сказала: — Одиссей! что́ за вещь такая?

И вдругъ нахмурила брови, топнула на меня ногой и закричала:

— Что́ ты стоишь, море́, иди наверхъ, узнай, что́ дѣлаетъ большой эффенди… знаешь, у меня къ нему дѣло большое есть…

И толкнула меня въ спину: — Иди! иди!

Тогда ужъ и мнѣ стало смѣшно, и я сказалъ: «хорошо! пойду…» И пошелъ въ канцелярію, думая: «вотъ дерзкая какая она и необразованная, и у нея, смотрите, есть тоже дѣла! мои дѣла, это точно дѣла, не меньше бакѣевскаго, посмотримъ еще, что́ скажетъ м-сье Благовъ о моихъ врагахъ, о софтѣ и сеисѣ! вотъ это дѣла!»

Раздались опять шумъ и бряцанье за мной, и я увидалъ внезапно предъ собою трехъ консуловъ разомъ: Корбетъ де-Леси, Ашенбрехера, нашего эллина и съ ними трехъ кавассовъ… всѣ были въ офиціальныхъ фуражкахъ. Ставри повелъ ихъ наверхъ.

Я видѣлъ, какъ впереди всѣхъ шелъ низенькій и весь чисто-выбритый англичанинъ въ мѣховомъ длинномъ пальто и все съ манжетками женскими на сборкахъ. А за нимъ австріецъ и Киркориди, оба большіе, оба очень толсты. Но австріецъ, еще не старый и живой, не отставалъ отъ Леси, а нашъ поднимался не спѣша и дышалъ тяжело на всѣ сѣни…

Я смотрѣлъ, какъ они всѣ шли на лѣстницу, и слышалъ, что Ашенбрехеръ сказалъ по-французски: «il n’est pas trop coulant…» «Nous verrons!» отвѣчалъ Леси. А Киркориди молчалъ.

Я тотчасъ же поспѣшилъ въ канцелярію и передалъ эти слова консуловъ Бостанджи-Оглу и спросилъ, что́ такое это слово coulant. Бостанджи-Оглу кинулся искать въ словарѣ, нашелъ и съ радостью воскликнулъ:

— А! уступчивый… хорошо! это значитъ, они мирить взялись… — потомъ прибавилъ: — Бѣги, Одиссей, за Бакѣевымъ скорѣй… скажи ему.