Бреше, уже взбѣшенный тѣмъ, что итальянецъ осмѣлился обратиться къ Бакѣеву, недовольный самимъ Бакѣевымъ за глаголъ gigoter, объявилъ чрезъ своего драгомана, что онъ уступокъ не просилъ никакихъ, что Франція не нуждается въ нихъ, и что онъ еще не отвѣчалъ на двѣ офиціальныя бумаги. Вмѣстѣ съ тѣмъ тотчасъ же написалъ пашѣ самый грубый отвѣтъ, въ которомъ, не говоря даже о контрабандѣ, спрашивалъ у него: «Какъ онъ смѣлъ захватить собственность человѣка, вдвойнѣ находящагося подъ защитою французскаго флага, какъ итальянца и какъ католика?» Самого же итальянца онъ изругалъ «бестіей» и вытолкалъ въ шею, потомъ пошелъ въ Порту, далъ пощечину часовому у воротъ, за то, что тотъ поздно отдалъ ему честь ружьемъ, и самому пашѣ сказалъ такъ:
— Вы слишкомъ скоро забыли, что Франція за васъ недавно въ Крыму проливала свою благородную, священную кровь, которой все человѣчество должно дорожить!
— Это законъ, — отвѣчалъ паша.
— Я предписанія особаго не имѣю отъ своего посла объ этомъ именно предметѣ, а безъ предписаниія посла всѣ ваши законы и новыя распоряженія для меня не обязательны.
Прямо отъ паши Бреше поѣхалъ на домъ къ Бакѣеву, не засталъ его тамъ, отыскалъ его въ англійскомъ консульствѣ и въ присутствіи Корбетъ де-Леси, его драгомана и еще какихъ-то людей, сказалъ Бакѣеву, что онъ ходилъ къ нему «наложить руку на его лицо».
Что́ было дѣлать бѣдному Бакѣеву? Онъ обратился къ Леси и сказалъ ему: — Вы были свидѣтелемъ этого! И ушелъ.
Долго всѣ присутствующіе въ недоумѣніи молчали. Постороннія лица поспѣшили уйти, а Бреше началъ оправдывать себя предъ англійскимъ консуломъ, обвиняя Бакѣева въ нестерпимыхъ и мелкихъ интригахъ.
Все это случилось какъ разъ наканунѣ Крещенія. На Крещеніе, поутру, во время обѣдни весь городъ узналъ, что Благовъ пріѣхалъ. Уже за нѣсколько дней передъ этимъ выпалъ сильный снѣгъ и морозъ былъ такой, какого давно уже въ Эпирѣ люди не помнили.
Несмотря на это, наша церковь св. Марины была полна народа еще до разсвѣта. Я былъ въ шубкѣ и пѣлъ на клиросѣ, когда вошелъ одинъ изъ моихъ маленькихъ товарищей по школѣ, сынъ нашего кандильянафта, и шепнулъ около меня отцу своему; «Большой консулъ пріѣхалъ изъ Арты сейчасъ…» и тотчасъ же взялъ въ тонъ своимъ тоненькимъ дѣтскимъ голоскомъ. Мы съ отцомъ его продолжали пѣть переглянувшись, и потомъ кандильянафтъ съ радостью сказалъ мнѣ тихо: «Хорошо это!», и я сказалъ: «да! очень хорошо!»
Едва только мы это подумали и сказали, какъ вдругъ (о, изумленіе и радость!) толпа нашихъ Арнаутовъ и Куцо-Влаховъ заколыхалась, начала поспѣшно раздвигаться, и, предшествуемый двумя кавасами, въ церковь вошелъ самъ г. Благовъ!
Онъ былъ въ большой и хорошей русской шубѣ, распахнутой на мундирѣ; на груди у него виденъ былъ только что полученный имъ командорскій знакъ св. Станислава 2-й степени (я и не зналъ, что онъ получилъ его); на лѣвой рукѣ, которою онъ держалъ форменную треугольную шляпу, была бѣлая, свѣжая перчатка…
Онъ шелъ своею молодецкою твердою поступью, не спѣша и ни на кого не глядя. Остановился посреди церкви; не торопясь помолился на иконостасъ и потомъ взошелъ на особую стасидію66, обитую краснымъ сукномъ, рядомъ съ епископскимъ престоломъ, на которую онъ всегда становился, когда бывалъ въ нашей церкви: она была около самыхъ нашихъ пѣвческихъ мѣстъ. Сталъ онъ, обратясь къ иконамъ лицомъ, совсѣмъ рядомъ со мной и, перекрестившись еще разъ, запахнулся старательно въ свою прекрасную шубу какого-то нѣжнаго темнаго мѣха. Вокругъ меня запахло опять тѣмъ тонкимъ благоуханіемъ, которымъ я такъ восхищался еще въ Загорахъ, и голосъ мой ослабѣлъ, и я долго все былъ въ какомъ-то неизъяснимо-пріятномъ волненіи… Какъ будто я ожидалъ чего-то… Чего? я самъ не зналъ… Точно будто бы я ожидалъ, что какъ только отецъ Арсеній закроетъ священный порогъ67, г. Благовъ вдругъ обратится ко всѣмъ намъ и къ народу и заговоритъ, какъ всегда, не совсѣмъ чистымъ греческимъ языкомъ, съ тѣмъ недостаткомъ въ произношеніи, который мы зовемъ пахистомо́68, но смѣло, весело, твердо, не спѣша и сверкая своими большими, сѣрыми, истинно сарматскими очами, и скажетъ всѣмъ намъ: «Православные христіане, возлюбленные единовѣрцы мои! Знаменитые эллины, потомки Леонидовъ, Калликратидовъ и Пелопидовъ! Я здѣсь! Православіе, въ лицѣ сотрудника моего и друга г. Бакѣева, не будетъ попрано іезуитскими и дерзостными агентами Запада… Я здѣсь, и вы меня видите… И побои достойнаго сына моего драгомана, который такъ сладкогласно поетъ во святомъ храмѣ семъ, побои эти также будутъ жестоко отомщены… Я сотру главу агарянамъ!..»
Но онъ не говорилъ ничего. Стоялъ неподвижно, изрѣдка крестясь и даже не оглядываясь на меня, хотя мѣхъ его большого воротника спадалъ съ плечъ его такъ близко отъ моего лица, что мнѣ казалось онъ сейчасъ коснется меня…
