Никто ему не отвѣчаетъ, а Благовъ говоритъ только Ашенбрехеру очень веселымъ тономъ:
— Я люблю иногда, сознаюсь въ этой слабости, разныя трудности и сильныя ощущенія.
Киркориди, пока тѣ говорятъ, въ сторонкѣ жметъ крѣпко руку Бакѣеву и шепчетъ ему очень глухо, очень глухо:
— Какъ вы себя чувствуете? Здоровы ли вы?
— Вы знаете, — тихо и мрачно отвѣчаетъ Бакѣевъ.
— Такъ! такъ! что́ дѣлать!.. — еще глуше шепчетъ ему по-гречески Киркориди подъ шумъ другихъ голосовъ; и прибавляетъ еще тише по-итальянски и со вздохомъ: «Prepotenza!»
На лицѣ его широкомъ, спокойномъ, огромномъ и невозмутимомъ Благовъ
— Не сердитесь на меня, вы, русскіе, что и я съ ними пришелъ… Вы знаете: Булгарисъ, англійская партія… Іоническія острова… Еврей Пачифико… А я проигралъ вчера немного въ карты…
Такъ рассказывалъ гораздо послѣ обо всемъ этомъ самъ Благовъ при мнѣ, и этотъ разсказъ его былъ восхитителенъ! Онъ шутя увѣрялъ, будто бы ему даже казалось, что Киркориди подмигивалъ ему глазомъ въ сторону Іоническихъ острововъ, гдѣ тогда еще царили тѣ самые красные мундиры, изъ которыхъ выкроилъ себѣ куртку нашъ садовникъ Христо, столь свѣдущій въ политикѣ.
Такъ кончилось ничѣмъ это совѣщаніе; Корбетъ де-Леси ушелъ, негодуя слегка за Нана-Саиба и еще больше за
Время завтрака давно уже прошло. Консулъ былъ вѣроятно сытъ еще съ утренняго чая; а мы съ Бостанджи-Оглу все сидѣли въ канцеляріи, въ ожиданіи, и нѣсколько разъ то пили турецкій кофе, чтобы заглушить на минуту голодъ, то ѣли понемногу одинъ хлѣбъ, чтобы не испортить совсѣмъ себѣ аппетита къ обѣду, на который я непремѣнно надѣялся быть приглашенъ.
Скоро пришелъ къ намъ Коэвино. Онъ, не снимая шляпы и почти не кланяясь, спросилъ у насъ:
— Принимаетъ ли теперь господинъ Благовъ?
Ему сказали, что наверху консульское совѣщаніе по дѣламъ, но Бостанджи-Оглу прибавилъ, что г. Благовъ приказалъ задержать его на обѣдъ непремѣнно, если онъ придетъ:
— Онъ очень желаетъ скорѣе васъ видѣть, — сказалъ ему Бостанджи.
Докторъ сѣлъ у мангала, снялъ шляпу и перчатки и нѣсколько времени сидѣлъ молча, крайне печальный и задумчивый. Только брови его дергались надъ унылыми, потухшими очами. Но вдругъ онъ оживился, всталъ и воскликнулъ:
— Ха-ха! ха-ха! консула! Très bien! Très bien! Теперь наверху совѣщаніе. Благовъ не уступитъ и не до́лжно… Могу сказать, что у него есть тактъ.
Бостанджи-Оглу, который при всемъ ничтожествѣ своемъ любилъ не хуже другихъ подстрекать доктора на разныя его выходки, замѣтилъ:
— Бреше ужасно невѣжливъ и ему оскорбить человѣка не значитъ ничего.
Докторъ продолжалъ, одушевляясь все болѣе и болѣе.
— Французскій умъ! Французская вѣжливость! Гдѣ она? Я ихъ не вижу въ Бреше… Бреше! Французское невѣжество, французская грубость… Какое сравненіе съ моимъ Благовымъ (и лицо доктора сдѣлалось внезапно мило и пріятно, глаза его стали сладки и томны). Благовъ, это истинная цивилизація, это порода. C’est la race… la race (онъ опять ожесточился и наступалъ грозно на насъ, чтобы показать силу аристократіи и породы). Мать — княгиня, владѣтельной скандинавской крови. А? могу сказать — Рюрикъ!.. А? Не такъ ли? Рюрикъ… Было три князя: Рюрикъ, Синеусъ и Труворъ… Ха, ха, ха, ха! Я все это изслѣдовалъ… Я знаю больше твоихъ учителей, Одиссей мой милый, а? Скажи? больше? а, скажи, больше?
— Больше, докторъ, гораздо больше.
— Рюрикъ, Скандинавы, les Varengiens… А? Les varengiens… Какія имена! они служили у византійскихъ императоровъ… C’est la race! Взгляните на походку (и докторъ шелъ къ дверямъ, шелъ отъ нихъ опять къ намъ стойко и прямо, съ нѣсколько военнымъ оттѣнкомъ — это былъ Благовъ).
Потомъ, вдругъ разразившись на мгновеніе хохотомъ, топотомъ и крикомъ, онъ подошелъ ко мнѣ тихо и сказалъ съ глубокимъ отвращеніемъ и почти съ жалостью:
— А monsieur Бреше? Онъ въ Азіи прежде ѣздилъ какъ commis-voyageur… приказчикъ, шелковыхъ червей скупалъ. Червей! червей! — продолжалъ онъ съ негодующимъ укоромъ. — Онъ дипломатъ теперь… Червей… Отецъ Благова, вотъ взгляни сюда, густыя эполеты…
Онъ прибавилъ еще: — Татарскій князь крестился нѣсколько вѣковъ тому назадъ, онъ былъ добръ какъ ангелъ, и русскіе его называли «Сильно-благъ», а? Каково это? «Сильно-благъ!» Потомъ боярскій родъ Благовыхъ!
Долго размышлялъ Коэвино надъ прекраснымъ именемъ «Сильно-благъ». Мы ждали, что́ будетъ дальше. И вотъ постепенно, сразу почти незамѣтно, докторъ сталъ измѣняться; онъ какъ будто сдѣлался короче, сгорбился, пошелъ по комнатѣ медвѣдемъ, лицо его поглупѣло, опухло, и онъ заговорилъ грубо:
