— Нѣтъ, эффенди! — съ чувствомъ воскликнулъ добрый Кольйо: — Нѣтъ! Я ни съ кѣмъ, эффенди мой, не ссорюсь… А мнѣ только очень жалко! Маленькій Але́ко внизу сѣлъ и плачетъ
Г. Благовъ, услыхавъ это, обнаружилъ тотчасъ же большое участіе; онъ спросилъ поспѣшно, о чемъ плачетъ мальчикъ, и Кольйо объяснилъ ему, что озеро давно совсѣмъ уже застыло и что уже скоро двое сутокъ, какъ нѣтъ съ острововъ сообщенія; лодки давно перестали ѣздить, по льду никто перейти не можетъ, и на островѣ у людей нѣтъ можетъ быть ни хлѣба, ни угольевъ для мангаловъ, потому что они почти все покупаютъ каждый день изъ города.
Выслушавъ это, г. Благовъ спросилъ:
— А паша, ты не слышалъ, ничего туда не посылаетъ?
Кольйо отвѣчалъ ему на это простодушно:
— Развѣ вы, эффенди, турокъ не знаете? Вы знаете ихъ.
Тогда Благовъ послалъ за маленькимъ Але́ко. Сиротка пришелъ въ своихъ старыхъ суконныхъ шальварчикахъ и поношенной маленькой
Г. Благовъ погладилъ его по головѣ и сказалъ ему: «О чемъ ты плачешь, мой бѣдный Але́ко, о чемъ?» съ такимъ, ласковымъ выраженіемъ, съ такимъ искреннимъ чувствомъ, какого я еще ни разу не замѣчалъ у него.
Мальчикъ отвѣчалъ:
— Боюсь, мать моя замерзнетъ и умретъ тамъ. У нея и хлѣба нѣтъ!
Господинъ Благовъ оставилъ свой кофе недопитымъ, всталъ тотчасъ же и, сказавъ мнѣ: «твоихъ сеиса и софту отложимъ до завтра!», велѣлъ подать себѣ шубу и пригласилъ съ собою г. Бакѣева:
— Пойдемте, посмотримте, что́ тамъ такое на озерѣ случилось.
Потомъ онъ взялъ Але́ко за грязную его руку такъ, какъ взялъ бы маленькаго брата своего, и повелъ его за собою, говоря: «Не плачь, не плачь, Але́ко! Мы вмѣстѣ съ тобой перейдемъ озеро и отнесемъ матери и хлѣба, и угольевъ, и денегъ!»
Г. Бакѣевъ, увидавъ, что консулъ, повидимому, задумалъ попробовать
Тогда г. Благовъ сказалъ:
— Ну, хорошо, такъ я приглашу съ собой Киркориди и Ашенбрехера. Мы
Они ушли, и оба кавасса съ ними; и Кольйо пошелъ за ними изъ любопытства. А я, такъ же, какъ и Бакѣевъ, изъ боязни, чтобъ и меня не заставилъ консулъ переходить черезъ ледъ, пошелъ къ Несториди, съ которымъ мнѣ сверхъ того и повидаться очень хотѣлось.
Несториди былъ дома. Онъ получилъ должность при гимназіи нашей и пріѣхалъ въ городъ пока еще безъ семьи. Добрая его кира-Марія съ дѣтьми должна была пріѣхать позднѣе.
Онъ нанялъ себѣ скромную квартиру, недалеко отъ училища и отъ русскаго консульства, и я засталъ его сидящимъ съ ногами на диванѣ, еще не обитомъ ситцемъ, у пылающаго очага и въ такой же турецкой шубѣ съ широкими рукавами, какая была на мнѣ. У него было двое гостей, Исаакидесъ и еще одинъ человѣкъ, котораго я никогда въ Янинѣ не видывалъ.
Незнакомецъ этотъ былъ роста высокаго, плечисть, полонъ, красивъ; у него были очень большія и густыя бакенбарды, черныя и съ небольшою сѣдиной. Онъ безпрестанно былъ занятъ ими, взглядывалъ на нихъ искоса, подкручивалъ ихъ, расправлялъ въ стороны, составляя изъ нихъ, вмѣстѣ съ настоящими усами, другіе усы, очень длинные. Одѣтъ онъ былъ чисто и не бѣдно: пальто на немъ было изъ очень хорошаго и толстаго трико; на груди золотыя запонки, на рукѣ большой перстень съ розовымъ круглымъ яхонтомъ. Лицо его было веселое и доброе; на видъ ему казалось лѣтъ развѣ пятьдесятъ (въ самомъ дѣлѣ ему было около шестидесяти). Онъ былъ похожъ больше на богатаго шкипера съ острововъ, добраго и воинственнаго, чѣмъ на осторожнаго купца нашихъ странъ. Но онъ былъ купецъ и очень богатый. Родомъ онъ былъ кажется съ одного изъ острововъ Архипелага, но жилъ и торговалъ давно уже въ Болгаріи шелковыми коконами и пшеницей. Онъ велъ дѣла и въ Марсели, и въ Англіи, и въ Одессѣ. Сюда онъ пріѣхалъ не надолго, не знаю, по какой нуждѣ. Имя его было Пе́тро Хаджи-Хамамджи. Турки же его звали Дели-Пе́тро (безумный, отчаянный Пе́тро) и даже такъ титуловали его въ казенныхъ документахъ, въ судахъ и пригласительныхъ привѣтствіяхъ.
Входя въ квартиру Несториди, я еще изъ прихожей услыхалъ громкій хохотъ и узналъ даже голосъ моего суроваго наставника, который такъ рѣдко смѣялся. Хаджи-Хамамджи что-то говорилъ.
Несториди мнѣ обрадовался; я прочелъ это во взглядѣ его. Мы обнялись; я спросилъ о здоровьѣ моихъ родныхъ и его семьи, и онъ сказалъ мнѣ, что слухъ о томъ, какъ я былъ побитъ турками, дошелъ туда давно, что мать моя была очень испугана и совсѣмъ собралась ѣхать сюда, несмотря на проливной дождь… «но я отговорилъ ее», сказалъ Несториди. Бабушка Евге́нко очень радовалась, что я такой юный и сподобился пострадать за вѣру. «Имѣетъ вѣнецъ на небеси у Бога за это!» — говорила она всѣмъ.
