Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Извольте! А monsieur Бунинъ сидитъ у бѣднаго греческаго и у бѣднаго болгарскаго порога и говоритъ мужу: Ты, братъ (видите — братъ, братъ!), тоже скотиной быть не долженъ и жену напрасно не обижай; а то я тебя наставлю на путь мой и пойдешь ты по истинѣ моей… Извольте! Бреше строитъ самъ православный храмъ въ селѣ подгородномъ? Снявъ сюртукъ, везетъ самъ тачку? Роетъ землю лопатой для этого храма?.. Я за васъ отвѣчу — нѣтъ! У Бреше домъ полонъ друзей изъ болгаръ и грековъ?.. Я вамъ отвѣчу — нѣтъ! Къ Бреше просятся ли въ кавассы разоренные сыновья богатыхъ беевъ, которыхъ именъ однихъ когда-то трепетали мы всѣ?.. просятся въ кавассы обѣднѣвшія дѣти тѣхъ самыхъ янычаръ, на которыхъ султанъ Махмудъ до того былъ гнѣвенъ, что на каменномъ большомъ мосту рѣки Марицы, при въѣздѣ въ Адріанополь, обламывалъ граненыя главы столбовъ, украшавшихъ мостъ, когда онъ проѣзжалъ по мосту этому? Да! чтобы даже эти граненыя главки не напоминали ему чалмы и колпаки янычарскихъ могилъ… а къ Бунину просятся!

Хаджи-Хамамджи кончилъ и сѣлъ отдохнуть на минуту; всѣ молчали въ раздумьѣ.

Несториди, который сначала рѣчи смѣялся, сталъ печальнѣе подъ конецъ ея и размышлялъ что-то, облокотившись на руку. Наконецъ онъ началъ такъ:

— Пусть такъ! Я понимаю великую разницу между дерзостью и энергіей Бреше и дерзостью и энергіей того, что́ вы зовете духомъ Уральскихъ горъ. Я согласенъ, что эта скиѳская патріархальная грубость имѣетъ въ себѣ нѣчто болѣе привлекательное, чѣмъ французская холодная злоба. Эти черты, которыя вы находите у Бунина, мы нерѣдко видимъ здѣсь и у турокъ, и должны сознаться, что…

Исаакидесъ перебилъ его съ негодованіемъ:

— Господинъ Несториди, что́ вы богохульствуете… Вы православнаго агента сравниваете съ этою сарацинскою мерзостью!..

Несториди мрачно взглянулъ на него изъ-подъ густыхъ бровей своихъ, попросилъ его подождать и продолжалъ:

— Разница, однако, та, что турки слабы, уступчивы и не бдительны. А Бунины только притворяются скиѳами, въ самомъ же дѣлѣ они Меттернихи въ образѣ скиѳскомъ… Хорошо ли это для пашей греческой будущности? Вотъ о чемъ я думаю и вотъ единственная точка зрѣнія, съ которой мы, греки, должны смотрѣть на всѣхъ и на все во вселенной.

Выслушавъ все это, Дели-Пе́тро снова всталъ, простеръ руку, прося вниманія, и продолжалъ такъ свои разсужденія:

— Я не люблю французовъ. Англичане мнѣ нравятся больше. Я люблю, чтобъ у націи было что-нибудь свое, мѣстное, ей собственно принадлежащее. Мнѣ нравится, что у англичанъ есть многое, только имъ однимъ свойственное. Какія-то любопытныя и даже безсмысленныя вещи. Чрезвычайно я это люблю! Но я не люблю, что англичанинъ всегда аристократъ… Это глупо. Другое дѣло — русскій. Сейчась онъ аристократъ самый гордый и грозный… «Пошелъ ты вонъ, такой-сякой!.. кюпекъ-оглу (сынъ собаки!)» — Хаджи-Хамамджи топнулъ ногой и крикнулъ на весь домъ сильнымъ голосомъ. — А потомъ…

Тутъ Хаджи-Хамамджи пріостановился, осмотрѣлся, какъ бы отыскивая кого-нибудь, увидалъ меня около себя, обнялъ меня одною рукой за плечо, нагнулъ ко мнѣ голову довольно нѣжно и совсѣмъ измѣнившимся голосомъ съ необыкновенною тонкою и вѣрною выразительностью представилъ немного угрюмую ласку русскаго солдата или даже офицера, говоря не совсѣмъ чистымъ русскимъ языкомъ

— Ну, здравствуй, братъ! Какъ ты, братъ, поживаешь? Пойдемъ водочки выпьемъ.

Это было такъ вѣрно, этотъ внезапный переходъ отъ брани къ добротѣ до того былъ похожъ на манеру тѣхъ русскихъ военныхъ, которыхъ я еще такъ недавно въ дѣтствѣ моемъ видѣлъ въ Тульчѣ, что я забылъ всю скромность, надлежащую моему возрасту при старшихъ, и воскликнулъ съ восторгомъ:

— Что́ за правда это! Что́ за правда! Такіе они! такіе!

Несториди взглянулъ на меня подозрительно и, ни слова не говоря, показалъ мнѣ рукой, какъ будто человѣкъ погружается куда-то, ныряетъ во что-то.

— Это я, учитель? — спросилъ я. — Куда это? я не понимаю хорошо…

— Tu quoque, Brute! — сказалъ Несториди печально. — Куда? еще ты спрашиваешь? Въ потокъ панславизма…

Я не нашелся отвѣчать на этотъ укоръ. Дели-Пе́тро, однако, не умолкалъ.