Одиссей Полихроніадесъ полностью

А другой разъ, когда, желая яснѣе отличить іерея Арсенія отъ іерея Ко́сты, я движеніемъ руки показалъ на груди своей какъ бы большую бороду, спрашивая: «Вы понимаете, ваше сіятельство?» Г. Благовъ отвѣчалъ мнѣ: «Подожди минуту, сейчасъ!..» И, обратясь кЪ Бакѣеву и къ Бостанджи-Оглу, которые оба сидѣли унылые и сумрачные, онъ сказалъ имъ: «Этимъ жестомъ Одиссей напомнилъ мнѣ мой собственный жестъ. Тамъ, знаете, у границы, гдѣ колоколъ… Сидѣли мы одни съ этимъ каймакамомъ, который объявилъ мнѣ, что «воздухъ моего благоуханія дошелъ и до него», и говорили откровенно объ этомъ дѣлѣ… Мнѣ хотѣлось расположить его къ намъ какимъ-нибудь обѣщаніемъ и вмѣстѣ съ тѣмъ связывать себя словомъ не хотѣлось. Я сказалъ ему: «Эффенди, вамъ самимъ выгодно угодить большинству населенія, и сверхъ того вы понимаете, что мы, русскіе, одной вѣры съ ними. Намъ это пріятно, и Россія никогда, вы это знаете сами, услугъ не забываетъ». И, говоря это, я вотъ точно такъ, какъ онъ теперь, провелъ рукой около шеи по груди… какъ орденъ виситъ. И каймакамъ такъ хорошо понялъ меня, что покраснѣлъ и глаза опустилъ отъ смущенія… Ну, продолжай теперь (сказалъ мнѣ, кончивъ свой разсказъ, Благовъ). Ты видишь, я даже тебѣ подражаю… «Тамъ, на границѣ, гдѣ колоколъ…» У васъ надо этому здѣсь учиться у грековъ, у болгаръ и армянъ. Вы, я думаю, когда родитесь, то не просто родитесь, какъ въ другихъ мѣстахъ люди, а какъ-нибудь политически и тонко…»

Такъ шутя хвалилъ меня консулъ. Когда же я разсказалъ о томъ, какъ меня били турки и какъ велики были пятна на боку и спинѣ моей, Благовъ воскликнулъ: «Каково!» И спросилъ у Бакѣева: «Что́ же было сдѣлано?»

Бакѣевъ отвѣчалъ: «Ничего. Вы знаете турецкія проволочки. Свидѣтелей не было».

Консулъ, помолчавъ, сказалъ: «Конечно, если свидѣтелей не было, то турки пожалуй правы… Я самъ на ихъ мѣстѣ поступилъ бы такъ. Но… На своемъ мѣстѣ я теперь сдѣлаю иначе!»

«À la Bréchet?» попробовалъ было сказать съ насмѣшкою Бакѣевъ, но консулъ отвѣчалъ ему весело: «Да, à la Bréchet!»

И обратясь опять ко мнѣ, онъ прибавилъ: «Мы сегодня же отыщемъ твоихъ недруговъ и накажемъ сами ихъ крѣпко!»

Такъ кончился разговоръ со мной.

Бостанджи-Оглу съ самаго начала обѣда, какъ я сказалъ, уже сидѣлъ опустивъ глаза и всячески старался привлечь на свою тоску и отчаяніе вниманіе г. Благова, но это ему долго не удавалось; наконецъ консулъ заговорилъ о Коэвино.

— Мнѣ такъ досадно, — сказалъ онъ, — что я доктора до сихъ поръ не видалъ. Не понимаю, отчего онъ не пришелъ обѣдать. Мнѣ одну минуту даже послышался его голосъ внизу… Какъ будто его рѣзали…

Тогда Бостанджи-Оглу, принявъ видъ еще болѣе обиженный, привсталъ немного со стула, покраснѣлъ, на глазахъ его показались слезы, и онъ началъ такъ:

— Ки́ріе про́ксене! Коэвино точно былъ внизу въ канцеляріи… Я говорилъ ему о вашемъ приглашеніи… И онъ безъ всякой причины выругалъ меня подлецомъ, побродягой… Нѣтъ! Я продолжать не могу… Пусть Одиссей разскажетъ… Онъ былъ свидѣтелемъ…

— Что́ такое? что́ такое? — спросилъ консулъ съ удивленіемъ.

Я разсказалъ ему, какъ Коэвино хвалилъ его и отца его, и бранилъ Бреше и отца Бреше, какъ онъ потомъ долго настаивалъ, чтобы Бостанджи-Оглу согласился съ нимъ, будто бы у него, доктора, очень много сходства въ характерѣ и во всемъ съ г. консуломъ… За это и произошла ссора, потому что Бостанджи-Оглу отвѣчалъ: «Далеко вамъ до г. Благова!»

Разсказывай, я руководился одною мыслью — сказать правду (я все заботился прежде всего о себѣ, чтобы всячески угодить г. Благову); но мнѣ было вмѣстѣ съ тѣмъ и жалко доктора; я ожидалъ, что г. Благовъ сейчасъ же начнетъ утѣшать своего огорченнаго писца и пообѣщаетъ ему принудить доктора извиниться… Такъ, мнѣ казалось, требовали и справедливость, и даже собственное самолюбіе консула; ибо нельзя же человѣку, хотя бы и доброму и, можетъ быть, умному, но надъ которымъ всѣ смѣются, позволить безнаказанно сравнивать себя, стараго безумца и малодушнаго хвастуна, съ кѣмъ же?.. съ представителемъ Россіи, блестящимъ консуломъ, котораго всѣ чтутъ и даже боятся!.. Я все еще не могъ рѣшить, что́ такое этотъ Коэвино, нарушавшій такъ безсовѣстно всѣ наши мѣстныя, столь опредѣленныя, столь древнія и столь ясныя правила житейской мудрости, общественныхъ приличій и даже нерѣдко и нравственности (напримѣръ въ открытой близости къ Гайдушѣ или въ дѣлѣ съ женой почтеннаго Арванитаки).

Каково же было мое удивленіе, когда я увидалъ, что г. Благовъ не придалъ всему этому дѣлу ни малѣйшаго значенія и, смѣясь отъ всего сердца моему разсказу, воскликнулъ:

— Бѣдный Коэвино! бѣдный! Какъ жаль мнѣ, что это случилось…

Я смотрѣлъ въ недоумѣніи на всѣхъ, и всѣ мои понятія о справедливости и о правахъ консульскаго самолюбія пошатнулись и пришли въ какое-то смятеніе.

— А дальше что́? — спросилъ г. Благовъ у Бостанджи.

И Бостанджи-Оглу самъ казался еще больше меня удивленъ… Не думалъ ли и онъ, что консулъ скажетъ: «послать за Коэвино!» Или какъ мнѣ про сеиса и софту: «Мы отыщемъ и накажемъ его!»