Такія онъ вещи мнѣ говорилъ, и мы всѣ смѣялись, слушая его; а съ Аристидомъ онъ обращался иначе. Привѣтствуя его, онъ сжималъ свой слабый старческій кулакъ, чтобъ изобразить его силу и отвагу, и говорилъ по-гречески: «
Аристидъ начальствовалъ надъ нами; у него было гораздо больше опытности, чѣмъ у насъ съ Джемилемъ, и потому во всѣхъ увеселеніяхъ и шалостяхъ и предпріятіяхъ онъ предводилъ, а я, и еще больше Джемиль, повиновались ему. Я говорю — особенно Джемиль. Если случалось, что Джемиль чего-нибудь не хотѣлъ или на что-нибудь не соглашался, Аристидъ упрашивалъ его ласковыми словами: «Ага ты мой прекрасный! паликаръ ты мой! кипарисъ ты! апельсинъ ты! лимонъ ты мой!..» И лѣнивый Джемиль, потягиваясь и зѣвая, соглашался. Иногда, когда онъ уже очень упорствовалъ, то Аристидъ, махая на него прямо рукой, называлъ его безъ страха и совѣсти: «Э! ты старая турецкая дрянь!» или, напротивъ того, молча бралъ его обѣими руками за его свѣжія полныя щечки и говорилъ: «Поди сюда, дитя мое!» и цѣловалъ его въ губы и въ глаза. Тогда Джемиль шелъ за нимъ покорно, какъ идетъ за хозяиномъ раскрашенный весною ягненокъ. Я дивился этой дружбѣ и смѣлости, съ которою Аристидъ бранилъ Джемиля. Но Аристидъ однажды отвѣчалъ мнѣ:
— Ты бѣдный турко-райя и потому боишься. А я грекъ свободнаго королевства! Кого мнѣ бояться? А кто меня обидитъ, для того вотъ что́ готово… И нагнувшись онъ досталъ изъ сапога своего складной широкій и преострый ножъ.
— Смѣлый же ты, молодецъ! — сказалъ я, вздыхая и завидуя. Отъ времени до времени, послѣ прилежныхъ занятій, мнѣ было очень весело видѣться съ Аристидомъ и Джемилемъ. Джемиль хотя былъ и не уменъ, и не разговорчивъ, но всегда радъ былъ меня видѣть, уводилъ меня къ отцу и угощалъ въ изобиліи всякими сладостями, кофеемъ и табакомъ, на который денегъ у меня еще не было; что касается до Аристида, то устоять противъ него, когда онъ былъ ласковъ или веселъ, было очень трудно. Многое впрочемъ не нравилось мнѣ въ шалостяхъ и во вкусахъ его; часто они были вовсе не дѣтскіе и не невинные; совсѣмъ другого рода, непохожіе ни на «
Нищаго обругать, старуху на улицѣ толкнуть, товарища въ училищѣ прибить, дѣвушкѣ, проходя мимо, сказать непристойность, — все это нравилось Аристиду. Джемиль самъ ничего, ни худого, ни хорошаго, ни вреднаго, ни забавнаго, выдумать не могъ, но всѣмъ дурнымъ поступкамъ Аристида онъ смѣялся и радовался отъ души и говорилъ только: «Аманъ! аманъ! Смотри, смотри, что́ онъ дѣлаетъ!» И прыгалъ и рукоплескалъ тогда отъ восторга.
Меня же все это очень огорчало и безпокоило мою совѣсть; я нерѣдко уходилъ отъ нихъ съ досадой или укорялъ ихъ, напоминая, что это грѣхъ, что это жалко или страшно.
Джемиль на минуту тогда задумывался и смотрѣлъ безпокойно то на меня, то на Аристида. Но Аристидъ толкалъ меня говоря: «Молчи ты! у попа живешь и самъ скоро попъ будешь… Убирайся, если тебѣ что́ не нравится… Вареная ты говядина, а не паликаръ».
Потомъ на другой день въ училищѣ или на улицѣ онъ съ улыбкой и ласковыми словами протягивалъ мнѣ руку, обнималъ меня, и я снова ему поддавался.
Могла ли нравиться отцу Арсенію моя дружба съ Аристидомъ и Джемилемъ?
Конечно не могла. Отецъ Арсеній былъ священникъ старинный, по-старинному хорошій. Онъ не учился богословію ни въ Константинополѣ, ни въ Кіевѣ, ни въ европейскихъ городахъ, не зналъ германской нынѣшней апологетики, знаніемъ которой, быть можетъ, и справедливо гордится теперь наше новое духовенство. Для него все было ясно, просто и незыблемо. «Старое православіе одно хорошо, остальное все
