Одиссей Полихроніадесъ полностью

Такъ полушутя, полусерьезно говорили отцу Арсенію иные купцы, доктора и ученые наставники наши. Такъ говорилъ Куско-бей, такъ говорилъ особенно Несториди, когда былъ въ Янинѣ. Если была въ словахъ этихъ и шутка, то лишъ потому, что всѣ люди эти знали: не справиться старцу и съ сотою долей того труда, который онъ желалъ бы свершить. Но отецъ Арсеній былъ истинный, искренній попъ; онъ былъ и патріотъ, конечно, какъ всякій грекъ, но православіе политическое никогда не могло въ немъ исказить и затмить вполнѣ духовнаго, настоящаго православія, простой и великой мысли о загробномъ спасеніи многихъ душъ, осужденныхъ неизбѣжно здѣсь на землѣ вѣчно страдать и вѣчно грѣшить!

И на всѣ эти умныя рѣчи, въ которыхъ, надо сознаться, было много односторонней истины, съ точки зрѣнія нашего греческаго этно-филетизма, отецъ Арсеній отвѣчалъ свое: «Нѣтъ, добрый человѣче мой, нѣтъ. Надо и этихъ ржавыхъ людей просвѣтить истиннымъ свѣтомъ!.. Когда еще они выучатся такому высокому языку, какъ эллинскій, а пока пусть на своемъ читаютъ. А греки не пропадутъ до скончанія міра, не бойся, не бойся, не бойся! Говорятъ, Петръ Великій россійскій сказалъ: «Музы, покинувъ Грецію, обойдутъ весь міръ и снова возвратятся на свою родину…» Не бойся, Россія и Греція — вотъ два столпа вселенскаго православія, и грековъ самъ Господь нашъ Богъ милосердый хранитъ!»

И мнѣ случалось слышать въ домѣ отца Арсенія такіе споры, и не только слышать, но даже и понимать ихъ такъ хорошо, какъ только могъ понимать я ихъ въ тѣ годы. Выразить и разсказать словами я тогда не могъ, конечно, и сотой доли того, что́ могу выразить теперь; но понимать полусознательно, получувствомъ, полумыслью — я понималъ очень много и тогда.

Въ минуты, свободныя отъ своихъ занятій, отецъ Арсеній училъ азбукѣ своихъ маленькихъ внучатъ; иногда шутилъ и смѣялся съ ними, заботливо вникалъ въ ихъ распри, разспрашивалъ подробно, мирилъ и даже билъ ихъ иногда, но не крѣпко, не гнѣваясь въ сердцѣ своемъ и приговаривая: «Еще хочешь? еще? море́-мошенникъ ты этакій? А?»

Къ бѣднымъ онъ былъ милостивъ и жалостливъ и нерѣдко наскучалъ богатымъ людямъ, ходя по домамъ и выпрашивая у нихъ для этихъ бѣдныхъ деньги, когда у него самого недоставало. Старый Би́чо, Бакыръ-Алмазъ иногда, принимая его у себя, восклицалъ: «Ужъ вижу я, ты опять хочешь, мой попъ, развьючить меня легонечко, чтобы поскорѣй въ игольное ушко пропустить меня въ рай!.. Нѣтъ, дай ужъ немного во грѣсѣхъ отдохнуть, сердечный ты мой!»

Но отецъ Арсеній настаивалъ смѣясь и шутилъ настаивая, и хоть не много, но добывалъ денегъ отъ почтеннаго архонта, который и самъ, впрочемъ, былъ человѣкъ набожный и добрый.

Меня старецъ самъ иногда будилъ рано и полусоннаго велъ съ собой въ церковь, напоминалъ — какого святого сегодня, заставлялъ пѣть и читать, чтобы не отставать отъ церковной діаконіи, а по большимъ праздникамъ и по воскреснымъ днямъ я всегда пѣлъ и читалъ Апостола, какъ и дома въ Загорахъ.

Могъ ли такой старецъ благосклонно относиться къ моей новой дружбѣ съ молодымъ сорви-головой корфіотомъ и съ турченкомъ, который, какъ всѣ почти турчата, у насъ считался нѣсколько развращеннымъ?

Послѣ того какъ Аристидъ и Джемиль посѣтили меня раза два, отецъ Арсеній спросилъ у меня: «Часто ты бываешь у этого калдыримъ-челибея, у этого гранителя мостовой (уличнаго барина)?»

Я солгалъ и сказалъ, что рѣдко. Мнѣ было такъ весело съ Аристидомъ! «Какъ знаешь, сказалъ священникъ, только я скажу тебѣ, берегись ты такихъ молодцовъ». Больше онъ на первый разъ ничего не сказалъ; а я поспѣшилъ только предупредить моихъ друзей, чтобъ они на нашъ дворъ не ходили за мною часто и что я и самъ ихъ найду, гдѣ нужно. И стали мы почти неразлучною троицей: то у Аристида, то у Джемиля въ домѣ, то за городомъ, то у дальнихъ кофеенъ на лужайкахъ, и все смѣхъ громкій, веселыя пѣсни, разсказы непристойные, пересуды и насмѣшки надъ старшими… Я заботился только объ одномъ, чтобы не слишкомъ опаздывать вечеромъ; тогда бы отецъ Арсеній замѣтилъ, что я уже слишкомъ много гдѣ-то гулялъ, и узналъ бы истину.

Аристидъ не разъ уговаривалъ меня сходить съ нимъ вмѣстѣ въ предмѣстье и посѣтить которую-нибудь изъ лучшихъ городскихъ гетеръ. Онъ говорилъ:

— Куда хочешь: хочешь къ Аннѣ, хочешь къ Вьенѣ, хочешь къ Ницѣ; хочешь, наконецъ, къ черной арабкѣ Бессире? Я ихъ всѣхъ знаю. Арабка — это любопытнѣе; у Анны волосы очень густые и длинные; Вьена лучше всѣхъ смѣяться и шутить умѣетъ; а Ница первая по красотѣ и такая благородная, какъ самая важная мадама. Въ шелковомъ черномъ платьѣ, и родинка на щекѣ, и даже братъ у нея родной офицеромъ въ Элладѣ служитъ. Ее паши любили. Куда хочешь?

Я вздыхалъ и говорилъ, что мнѣ страшно и грѣхъ.

Онъ называлъ меня дуракомъ и опять немного погодя предлагалъ то же.

— Вѣдь не въ монахи же ты готовишься.

— Грѣхъ! — отвѣчалъ я ему.

И было мнѣ очень жалко чистоты моей.