Одиссей Полихроніадесъ полностью

Когда онъ говорилъ: «о̀ полетизмо̀съ» (просвѣщеніе), надо было понимать подъ этимъ словомъ «христіанство», и христіанство настоящее, идеальное, то христіанство, которое иные зовутъ «мистическимъ», безъ всякаго прямого отношенія къ земному блаженству всего рода человѣческаго; однимъ словомъ, то христіанство, которое и я зову истиннымъ и которому я, теперь уже зрѣлый человѣкъ и семьянинъ не бѣдный, какъ ты знаешь, остался вѣренъ, вопреки всѣмъ соблазнамъ, всѣмъ слабостямъ моимъ и глубокимъ грѣховнымъ паденіямъ; вопреки тому, что съ раннихъ лѣтъ я началъ слышать вокругъ себя совсѣмъ иное, вопреки растлѣвающимъ примѣрамъ и грубо-чувственнымъ и самымъ изящнымъ, самымъ нѣжнымъ и тихо искусительнымъ примѣрамъ.

И теперь, живя не въ горахъ незабвенной моей родины, но на дальней чужбинѣ, среди иной природы, на берегахъ мутнаго, торговаго и многолюднаго Дуная, среди иныхъ людей и самъ уже совсѣмъ иной, настолько измѣнившійся, насколько яблоня, обремененная осенними плодами, разнится отъ молодого полудикаго побѣга, который проситъ ухода и заботливой прививки отъ рукъ искуснаго садовника, — и теперь, говорю я, съ любовью и почтеніемъ хранитъ сердце мое память о старцѣ этомъ и добромъ, и строгомъ, и простомъ за то, что онъ поддерживалъ во мнѣ въ самый опасный и воспріимчивый возрастъ мой тѣ чистыя, суровыя преданія, которыхъ духовный ароматъ наполнялъ воздухъ вокругъ очага нашей загорской семейной святыни.

Отецъ Арсеній не читалъ мнѣ безпрестанныхъ наставленій: онъ и не умѣлъ ихъ долго читать; онъ становился краснорѣчнвѣе лишь подъ вліяніемъ очень сильнаго чувства досады или радости. У него была дурная привычка въ обыкновенное время безпрестанно повторять одни и тѣ же слова, самыя незначащія: «Будьте здоровы! будьте здоровы! Кланяюсь вамъ, кланяюсь вамъ, кланяюсь! Отчего? отчего? отчего?» — и на этомъ нерѣдко останавливалась его рѣчь.

Но его собственный образъ жизни былъ уже самъ по себѣ наставленіемъ.

И вотъ и теперь я съ улыбкой (съ такою улыбкой, съ какой я желалъ бы, чтобы мой собственный сынъ вспоминалъ обо мнѣ!) вспоминаю о сѣдинахъ его; вижу предъ собою его необыкновенно длинную бѣлую бороду, которую онъ иногда бралъ шутя за конецъ и, приподнимая его, говорилъ: «не Арсеніемъ надо звать меня, а недостойнымъ Онуфріемъ, Онуфріемъ, Онуфріемъ грѣшнымъ! а? а? а?» (Потому что св. Онуфрія, великаго пустынника, изображаютъ съ сѣдою бородой до колѣнъ и ниже.)

И твердилъ онъ опять: «Онуфрій! Онуфрій!» и смѣялся, и хохоталъ, и веселился такимъ своимъ простымъ словамъ.

Вставалъ онъ рано, рано, до свѣту, шелъ слушать въ церковь или прочитывалъ то, что́ нужно по уставу; домой возвращался, садился у горящаго очага, выпивалъ одну турецкую чашечку кофе и долго молча курилъ агарянскій наргиле, размышляя предъ огнемъ очага… Это была его дань плоти и турецкому на насъ вліянію. Потомъ онъ занимался. Онъ заботился о переводѣ всего Св. Писанія съ греческаго на албанскій языкъ. Онъ полагалъ, что и творенія нѣкоторыхъ свв. отцовъ, какъ разъясняющихъ болѣе въ приложеніи къ жизни евангельское ученіе, необходимо было бы перевести на этотъ языкъ. Онъ самъ былъ родомъ албанецъ, и его мать, столѣтняя старица, которая тогда еще была жива и жила въ одномъ дальнемъ горномъ селеніи, ни слова не знала по-гречески.

Многіе люди высшаго класса въ Янинѣ укоряли отца Арсенія за эти ученые труды его. Они говорили ему: «Оставилъ бы ты, старче, лучше въ покоѣ своихъ арнаутовъ бѣлошапошниковъ! Азбуки у нихъ своей, слава Богу, нѣтъ: написана она, какъ слышно, была у васъ на капустныхъ листахъ, и вы ее съѣли. Оно и лучше такъ. Не довольно развѣ съ насъ столькихъ народностей, которыя, какъ плевелы, пробились по всему Востоку изъ-подъ благодатныхъ всходовъ эллинской пшеницы? Молдо-валахи, сербы, болгары-дьяволы, куцо-влахи, изъ которыхъ намъ неизвѣстно еще, что́ для насъ выйдетъ. Останутся дикіе арнауты при своемъ неписьменномъ языкѣ, падетъ скоро Турція, и мы овладѣемъ хоть ими посредствомъ нашего божественнаго языка, такъ какъ бытъ и нравы ихъ схожи съ нашими, и станутъ они хорошими греками, какъ стали суліоты и другіе, подобные имъ, ибо они прямо изъ варварской гомерической безграмотности своей влились въ свѣтлый потокъ нашего вѣковѣчнаго эллинскаго просвѣщенія. А утвердишь ты языкъ ихъ писаніемъ, хотя бы нашими буквами, хотя бы турецкими, и вырастетъ еще одна голова у этой ужасной гидры, съ которой даже Гераклу всесильнаго греческаго ума не подъ стать бороться, ибо разнородныя главы эти, которыя зіяютъ на насъ и съ Дуная, и изъ Балканскихъ ущелій, и съ Черногорскихъ высотъ, и изъ дальней арабской Сиріи, — всѣмъ этимъ зіяющимъ главамъ одинъ неизмѣримо обширный желудокъ-кормилецъ скрытъ въ гиперборейскомъ мракѣ Невскихъ береговъ! Да и что́ за языкъ этотъ нашъ арнаутскій! Іоаннъ Предтеча, «Іоаннисъ Про́дромосъ», по-албански выходитъ «Янни-Перидромосъ» — «Яни-чума». Это даже и грѣхъ бы такъ говорить и писать, а такъ говорится и переводится».