Внизу этого письма Тюрр, в руки которого оно попало, сделал приписку:
В Калатафими людям был предоставлен целый день для отдыха, и еще один день посвятили самым неотложным делам.
В последний вечер к легионерам присоединился фра Джованни со ста пятьюдесятью добровольцами.
Утром следующего дня отряды Гарибальди вступили в Алькамо.
На подступах к Алькамо фра Джованни, ехавший верхом рядом с генералом, нагнулся к нему и сказал ему на ухо:
— Генерал, не забывайте, что вы отлучены от Церкви.
— Я и не забываю, — ответил генерал, — но что мне, по-вашему, в связи с этим следует сделать?
— По-моему, генерал, вам следует сделать вот что: мы живем среди набожного и суеверного населения, и потому, проезжая рядом с церковью Алькамо, вам следует войти в нее, чтобы получить там благословение.
Гарибальди подумал с минуту, а затем утвердительно кивнул.
— Хорошо, — промолвил он, — будь по-вашему.
Обрадованный этой уступкой, добиться которой оказалось легче, чем ему представлялось, фра Джованни пустил лошадь в галоп, опередил отряд, остановился у церкви, приготовил молитвенную скамеечку с подушкой, чтобы генерал мог встать на нее коленями, облачился в епитрахиль и стал ждать.
Но, то ли забыв о своем обещании, то ли желая уклониться от него, Гарибальди проехал мимо церкви, не заходя в нее.
Фра Джованни заметил это увиливание, которое никак его не устраивало. Любой монах, начиная с епископа Реймского, крестившего Хлодвига, до фра Джованни, вознамерившегося благословить Гарибальди, считает важным ставить даже не Бога, а священника выше полководца, вождя и короля.
Прямо в церковном облачении он бросился вслед за Гарибальди, догнал его и, схватив за руку, произнес:
— Ну и как это понять? Вот так, выходит, вы выполняете свое обещание?
Гарибальди улыбнулся.
— Вы правы, фра Джованни, — сказал он. — Я виновен и готов покаяться.
— Тогда идемте.
— Иду, фра Джованни.
И этот грозный человек, который, по утверждению неаполитанских газет, получил от дьявола способность извергать огонь из глаз и рта, не только послушно, словно ребенок, пошел вслед за священником, но и, объятый, словно поэт, каковым он и является, религиозным чувством, от которого никто никогда не избавляется полностью, на глазах у всех жителей города, на глазах крестьян и своего войска опустился на колени на ступенях церковной паперти.
Это превосходило то, что он обещал фра Джованни, и потому монах, увидев особую красоту в этом жесте Гарибальди, ринулся в церковь с той чисто итальянской живостью, какую у здешних священников не умеряет даже церковное облачение, схватил Святые Дары и, тотчас же вернувшись, воскликнул:
— Смотрите все! Вот победитель, который склоняется перед Тем, кто дарует победы!
И, гордый этим новым триумфом религиозной веры над оружием, он благословил Гарибальди во имя Бога, Италии и свободы.
В Алькамо гарибальдийцы сделали остановку.
Именно там до легионеров — а один из их товарищей был расстрелян во время обороны Рима лишь за то, что отнял тридцать су у какой-то женщины, — дошли известия о расправах, чинимых королевскими войсками при отступлении; так, в Партинико они полностью разграбили весь городок, наполовину сожгли его, убивая женщин и насмерть затаптывая ногами детей.
