Я провела с Джорджем краткий инструктаж о том, что можно и чего нельзя Гомеру («Пока он здесь — мой тебе совет: не держи в доме тунца»), а также поведала о прочих новостях из кошачьей жизни за последние несколько месяцев: выяснилось, что от влажной кошачьей еды Гомера пучит — даже удивительно было слышать, какие ужасающе громкие звуки может производить такой малыш; а Вашти заработала себе колит и временно была отлучена от сухого корма, что очень осложняло общий процесс кормежки. Я пообещала Джорджу забросить ему все необходимые припасы, а также передать инструкции в письменной форме. В том, что на него можно положиться, я не сомневалась, а вот что меня волновало, так это как Гомер переживет вынужденную разлуку, ведь за шесть месяцев с момента его «усыновления» мы ни разу не расставались более чем на двадцать четыре часа. Я так разволновалась, что, препоручив кошек Джорджу, еще несколько раз возвращалась, делая вид, будто что-то забыла. В последний раз я сослалась на губную помаду, которую, как пыталась я убедить Джорджа, я вроде бы уронила, когда открывала сумочку, на что он только тяжело вздохнул. «Езжай уже! Мой опыт общения с кошками куда больше, чем твой, так что все будет хорошо».
Я продержалась долгих два дня, прежде чем вновь объявиться у Джорджа, при том что звонила ему каждый вечер — спросить, как там поживают мои котики и, в частности, Гомер. «У него все в порядке, — неизменно убеждал меня Джордж. — Он отрывается по полной».
Как именно он отрывается, гадать долго мне не пришлось. Заехав к Джорджу через пару дней, я увидела такую сцену: один из приятелей моего бывшего бойфренда держал руку ладонью кверху, а на ней, свесив лапки, лежал Гомер. Приятель крутил Гомера вокруг себя, одновременно устраивая воздушные ямы, а также производя гул, который, по его мнению, должен издавать воздушный лайнер в зоне повышенной турбулентности.
— Боже мой! — возопила я. — Ты что, с ума сошел? А ну-ка, отпусти его! Сейчас же!
Опешив от неожиданности и покрываясь краской стыда, тот повиновался. Шатаясь, как после пьянки (а как иначе?), Гомер постоял-постоял, а потом… нетвердой походкой побрел обратно, подергал приятеля за штанину и протянул лапку — давай, мол, еще.
— Вот видишь! Ему нравится! — с гордостью заявил приятель Джорджа. Затем, подражая тем ребятам, которые представляют боксеров на ринге, страшным голосом пропел: — Потому что он не просто кот! Он El Mocho, кот, который не ведает страха!!!
Взглянув на Джорджа, я вопросительно подняла бровь:
— El Mocho? Так вы теперь его называете?
Джордж ухмыльнулся и пожал плечами:
— Ну, знаешь… если какое слово приклеится, то это надолго, если не на всю жизнь.
Mocho (не путать с «мачо») означает нечто вроде «чурбана» или «обрубка», а в отношении людей — что-то вроде «недоделанный», то есть прозвать Гомера «El Mocho» было все равно что обозвать его «калекой».
Не слишком-то смахивает на комплимент, но то, в чем англичанин услышал бы оскорбление, испанцу лишь ласкает слух, ибо это является проявлением самого глубокого уважения и любви.
— Ему по душе его новое имя, — подключился к разговору и сам любитель испанского. — Вы только поглядите: Ven aca, Mochito.
Гомер настороженно навострил ушки и резво подбежал к приятелю Джорджа, присевшему на корточки и замершему в ожидании.
— О Гомер! — взмолилась я. — Нужно и честь знать.
— Может, ему чего-то и не хватает, но чести у него с лихвой. — В глазах автора прозвища плясали озорные огоньки. — Ведь он не просто кот, он — El Mocho. А доблесть El Mocho в том, что он никогда не отступит, а с честью и достоинством выйдет сражаться на поле боя.
Я и то не смогла удержаться от смеха.
Гомер стал обживаться у Джорджа с энтузиазмом, который вызывал у меня ревность. Уже через день, как доложил Джордж, котенок носился по дому, не натыкаясь на мебель. Он был без ума от приятелей Джорджа, и все они — в один голос! — признали в нем El Mocho.
До сего дня Гомер привычно проживал в девичьем «цветнике», где никто — как выяснилось только сейчас — и не думал играть с ним в шумные мальчишечьи игры. А вот Джордж со своими приятелями охотно гоняли с Гомером в «пятнашки», что пришлось ему очень даже по душе, а прекратилось только тогда, когда он навострился выпрыгивать то из-под кровати, то из-под стола, чтобы цапнуть кого-нибудь за лодыжку. Зато уж «подбрось меня повыше» не только не прекратилось, но и достигло новых высот: футов шесть (о чем я узнала много позже, поскольку в моем присутствии, памятуя о том, первом случае, никто из приятелей Джорджа таких фокусов себе не позволял). И уж конечно, устраивалась такая забава, как опрокинуть Гомера на спину и повозить по полу, якобы в борцовской схватке, — это выяснилось, когда очередной визит к Джорджу совпал с приходом его приятелей. Заслышав их шаги, Гомер тут же перевернулся на спину и, заранее отмахиваясь лапкой, пригласил: ну-ка, повози меня.
