Но были и такие дни, когда от отчаяния у меня опускались руки. Постоянные должности в сфере PR в Майами были наперечет, а временная моя работа заканчивалась тогда, когда заканчивался проект, на который меня подряжали. Иногда я твердила себе, что сменить профессию было изначально не самой удачной затеей. Очевидно, начать с нуля и достичь маломальского успеха, пусть даже настолько малого, насколько я сама определяла слово «успех» (всего лишь как возможность регулярно вносить квартплату за небольшую и более-менее удачно расположенную квартирку), — и то мне было не по силам. И ничего у меня не было, кроме друзей приблизительно моего возраста, а тем было чем похвастать: кто строил многообещающую карьеру, уже имея отличную квартиру, секретаря-референта и счет на представительские расходы; а кто уже внес первый взнос за собственное жилье, будь то квартира в кондоминиуме или собственный дом. Мне хвастать было нечем, а домой я возвращалась изнуренная настолько, что готова была только рыдать от собственного бессилия, поскольку прожитый день не принес мне ничего, что я могла бы принести домой, кроме разве что пучка кошачьей мяты, на радость Скарлетт, Вашти и Гомеру.
К этому времени Гомер уже мог официально считать себя взрослым котом, а не котенком, даром что он перестал расти с семи месяцев, после известной операции, а в весе если и набрал, то немного и сейчас тянул фунта на три, не больше. Не сказать, что он был недомерком, скорее тонкокостным по природе, а когда гулял сам по себе, то избирал самые извилистые пути, которым следовал с грацией вышедшего на охоту льва. Своего плюшевого червячка Гомер таскал, сжав челюсти в том месте, где, по его мнению, у червячка находилась шея, а туловище его при этом болталось между стройных передних лапок, отчего Гомер напоминал пуму, волокущую свежепойманную дичь. Шерстка Гомера всегда была вылизана до блеска — да так, что казалось, будто он не только не отбрасывал тени, а и сам излучал свет. Если он дремал в лужице света, то лужица отливала кобальтом. А если застывал на месте, то представлялся неким архетипом кошачьей породы, как увидел его скульптор и — высек из чистого черного мрамора.
Но застывать на месте надолго было не в Гомеровой натуре, в его натуре было бегать кругами, прыгать, отлетая от стен, словом — проявлять ту гиперактивность, за которую моя мама в сердцах как-то обозвала его «маленьким отморозком». Он по-прежнему любил и прыгать, и забираться на самый верх, и ходить на разведку, но если раньше он делал все это с бесшабашностью, вроде «не попал, но не беда», то сейчас в нем появилась некая законченность движений, которая исходила от физической уверенности в себе; так балетный танцор не думает о неверном прыжке и возможном падении — после долгих лет кропотливых тренировок его подготовленное тело само приземляется как надо.
Именно эта уверенность Гомера в самые отчаянные моменты моей жизни заставляла меня устыдиться собственных слабостей. Разве не прочили ему полную кошачью непригодность? Неумение развить известную кошачью независимость? Но разве не он вдохновлял меня снова и снова своей готовностью забираться все выше и выше, в неизвестность, — так высоко, как только хватало сил, не задумываясь о том, как он будет потом спускаться обратно? Каждый прыжок Гомера был прыжком веры, прыжком в неизвестность. Он был живым свидетельством: удача любит смелых, и то, что ты не видишь свет в конце туннеля, еще не значит, что впереди тебя ждет темнота.
Припоминаю, что еще тогда, когда я увидела его впервые, меня пронзила внезапная мысль: бывает ведь так, что вокруг все беспросветно, а ты все равно идешь вперед, и движет тобой лишь то, что внутри тебя, нечто сильное, но невидимое для других. Эта мысль помогала мне не опускать голову даже тогда, когда профессионалы в моей сфере лишь разводили руками: и образование, дескать, не то, и опыта маловато, и даже с учетом несомненных способностей пройдут еще долгие годы, прежде чем я смогу рассчитывать на постоянную работу, на которую я так надеялась, причем уже сейчас. От этих разговоров у меня начиналась паника, с которой нужно было бороться всеми силами: если я не могу содержать себя, занимаясь тем, чем занимаюсь сейчас, как не могла содержать себя, занимаясь тем, чем занималась прежде, то — черт возьми! — чем же мне тогда заниматься?! «А пошли вы все!» — думала я мрачно, находя успокоение в самой этой мысли. Никто не мог сказать, на что способен Гомер — нечего указывать и мне.
