Мои родители, которые из-за сцен, устраиваемых Вашти, все еще были убеждены, что я недостаточно часто меняю котам воду, иногда заглядывали ко мне в комнату, когда меня не было дома, и доливали воду сами. Однако при этом они каждый раз забывали поставить мисочку с водой подальше от той, где корм, чтобы Гомер не мог предаваться своим забавам.
— Ставьте их подальше, раздельно друг от друга, — каждый раз напоминала я им, стараясь не выйти из душевного равновесия и лишь подчеркивая слово «раз-дель-но», подкрепляя интонацию жестом — разводя руками, словно визуальный образ «раздельности» мог донести то, что не доносило слово.
Точно так же я не позволяла себе лишний раз повышать голос на Гомера, попросту не желая растрачивать «голосовые ресурсы» и приберегая их для тех моментов, когда Гомера нужно будет остановить «на взлете» или предостеречь от чего-то действительно опасного. Я была убеждена, что если повышать голос без особой на то причины, то Гомер вскоре решит, что к вопросам безопасности мой повышенный тон отношения не имеет, а вот мой авторитет упадет, это точно.
Даже когда я была вне себя от злости, я отдавала себе отчет в том, что Гомер подчас и сам не ведает, что творит: ну разве я могу любить его меньше лишь за то, что он не разбирается в антиквариате? Не мог же он, в самом деле, забравшись на полку, где еще не бывал, ожидать, что та уже чем-то занята и что это «что-то» только и ждет случая, чтобы упасть и разбиться. В отличие от моих кошечек, которые, скучая, могли часами сидеть у окна, глядя на проплывающие мимо картинки, Гомер был вынужден развлекать себя сам: «мебельный альпинизм» или пересыпание сухого корма в миску с водой, чтобы послушать «бульки» — чем не развлечение? Могла ли я после этого таить на него обиду?
Я никогда не орала на него, но иногда, когда он в порыве радости от того, что я уже дома, запрыгивал на меня, едва не сбивая с ног, я могла сбросить его на пол, и довольно резко.
— Ну почему, почему обязательно нужно носиться сломя голову?! — спрашивала я сквозь слезы, которые выступали у меня на глазах, как это ни смешно, от отчаянного бессилия.
Не догадываясь о причине моих слез, но чувствуя их по дрогнувшему голосу, Гомер, тем не менее, понимал, что мне, должно быть, грустно, причем — из-за него. Он виновато склонял голову, подкрадывался ко мне и, теребя лапкой за ногу, беспокойно мяукал несколько раз подряд. Единственное, от чего у него падало настроение, это когда он понимал, что я огорчена, и огорчена из-за него.
Видя, в какой он печали, я начинала чувствовать себя настоящим чудовищем. Не проходило и минуты, как я уже раскаивалась в своей несдержанности и нагибалась к нему — почесать шейку и за ушком. Стоило мне прикоснуться к нему, как Гомер тут же залазил ко мне на колени, довольно урча и тычась носом, куда придется, показывая, как он рад, что мы снова друзья.
— Что, нелегко быть родителем, да? — спросила меня мать с некой долей здорового ехидства, застав нас за примирением.
— Да уж, — вздохнула я, поднимая на нее глаза. — Видно, и я доставляла вам немало хлопот?
— Бывало. Но ты исправилась, — улыбнулась мама.
К тому времени мои родители уже души не чаяли в Гомере. Не раз и не два я слышала, как мой отец по телефону хвастался друзьям и коллегам последними подвигами Гомера.
— И заметьте, — добавлял он всенепременно в конце каждой такой истории, — все это при том, что он слеп!
Отец говорил с такой убежденностью, словно человек на том конце провода не только слыхом не слыхивал, но и вообразить не мог, что есть на свете такое чудо, как слепой кот, который может выполнять команду «апорт» или отыскивать закрытую в шкафчике закупоренную банку с тунцом.
Что до моей мамы, то она любила сравнивать Гомера с питомцами своих друзей.
— Слушай, а он куда сообразительней, чем кот Сьюзан, — кивала она головой в ту сторону, где, должно быть, проживала эта самая «котолюбивая» Сьюзан. — У нее вроде бы и кот, но кот, да не тот!
— Мы с отцом тут подумали, что если с тобой что-нибудь случится и ты больше не сможешь присматривать за своими кошками, то, может, мы возьмем на себя заботу о Гомере, — как-то за воскресным завтраком ни с того ни с сего заявила мне мама.
Я озадаченно нахмурилась:
— Что со мной может случиться?
— Ну, не знаю, — ответила мама, намазывая хлеб маслом. — Я просто говорю, что если, не дай Бог, что-нибудь произойдет…
— Произойдет что? — повторила я, пытаясь представить себе несчастье, которое, по мнению мамы, может на меня обрушиться.
