— Великолепное зрелище, благородный Лось! В тебя сейчас вселилась сила самой Колумбии, столь сильно ударившей тебя белой молнией. Тем не менее, ты был божественен. Возьмем меня. Я — простой бедный смертный, но когда я впервые выпил белую молнию, меня проняло. Должен признаться, что когда я заступил на эту должность совсем молодым парнем, то порою чувствовал присутствие Богини в бутылке и бывал сражен так же, как и ты. Но человек, похоже, привыкает к божественности, да простит Она мое богохульство. Рассказывал ли я тебе легенду о том, как Колумбия впервые растворила молнию и закупорила ее? И как дала бутылку с молнией первому из людей, причем не кому-нибудь, а самому Вашингтону? А он отверг ее и тем самым навлек на себя гнев Богини? Да? Ну тогда о самом главном. Я пришел к тебе раньше, чем Главная Жрица, чтобы рассказать, что должно случиться.
Он еще раз отхлебнул спиртного, отвесил глубокий поклон, едва не свалившись лицом вниз, и, шатаясь, шагнул к выходу.
Стегг окликнул его.
— Одну минуту!.. Я хочу знать, что с моей командой?
Джон Ячменное Зерно заморгал.
— Я же сказал, что они были в Джорджтаунском университете.
— А где мои товарищи сейчас, в этот самый момент?
— С ними обращаются очень хорошо. У них есть все, что они пожелают. Кроме свободы. Ее им предоставят послезавтра.
— Почему только тогда?
— Потому что тогда и тебя освободят. Но увидеть их ты не сможешь. Ты будешь на Великом Пути.
— Что это такое?
— Узнаешь.
Джон Ячменное Зерно повернулся к выходу, но Стегг задержал его.
— Скажи мне, почему ту девушку держат в клетке? Ты знаешь, в клетке с надписью «Дева, пойманная при набеге на Кейсиленд».
— И это ты узнаешь, Герой-Солнце. Между прочим, как можно в твоем положении опускаться до того, чтобы задавать вопросы? Великая Седая Мать все объяснит в свое время.
После ухода Джона Ячменное Зерно Стегг спросил у Кальтропа:
— Тебе не кажется, что парень темнит?
Кальтроп нахмурился.
— Я бы и сам хотел знать побольше. Но мои возможности как исследователя весьма ограничены. Вот только…
— Что? — с беспокойством спросил Стегг.
Кальтроп выглядел очень уныло.
— Завтра зимнее солнцестояние, середина зимы, когда солнце светит меньше всего и проходит свою низшую точку над горизонтом. По нашему календарю — 22 декабря. Насколько мне помнится, это было важной датой и в доисторические времена. С этой датой связаны разного рода церемонии, такие как… А-а-а!
Это было не восклицание. Это был вопль ужаса. Кальтроп вспомнил.
Стегг еще больше встревожился. Он хотел спросить, что же такое вспомнил Кальтроп, но ему помешали: снова грянул оркестр. Музыканты и жрецы обернулись к дверям и пали на колени, хором крича:
— Верховная жрица, живая плоть Виргинии — дочери Колумбии! Святая Дева! Красавица! Виргиния, скоро ревущий олень — яростный, дикий, жестокий самец — лишит тебя твоей священной и нежной плевы! Благословенная и обреченная Виргиния!
В комнату вошла надменная высокая девушка лет восемнадцати. Несмотря на бледное лицо и широкую переносицу, она была очень красива. Ее полные губы были красны как кровь, голубые глаза излучали свет и не мигали, как у кошки, вьющиеся волосы цвета майского меда спадали до бедер. Это была Виргиния, выпускница училища в Вассаре, жрица-прорицательница, воплощение дочери Колумбии.
— Приветствую смертных, — произнесла она высоким чистым голосом и, обернувшись к Стеггу, сказала: — Приветствую бессмертного!
— Здравствуй, Виргиния, — ответил он и почувствовал, как затрепетало все его естество, как волна боли сжала грудь и поясницу. Каждый раз при виде ее он испытывал мучительное, почти непреодолимое влечение. Он был уверен в том, что как только их оставят наедине, он овладеет ею, а там — будь что будет!
Виргиния явно знала, как она действует на него, по ничем этого не выдала. Она смотрела на него равнодушным взглядом сытой львицы. Как и все девственницы, она была одета в блузу с высоким воротником и юбку до лодыжек, но у нее одежду покрывали крупные жемчужины. Треугольный вырез обнажал большую упругую грудь. Соски были напомажены красным и обведены белыми и синими кольцами.
— Завтра, бессмертный, ты станешь и Сыном, и Любовником Матери. Поэтому тебе необходимо подготовиться.
— А что я должен для этого сделать? — поинтересовался Стегг. — И зачем мне готовиться?
Он взглянул на нее, и снова волна боли прокатилась по всему телу.
Девушка дала знак, и сейчас же Джон Ячменное Зерно, должно быть, только и ожидавший этого за дверью, появился в комнате с двумя бутылками: одна была с виски, другая — с какой-то темной настойкой. Жрец-евнух протянул чашу. Джон наполнил ее темной жидкостью и вручил жрице.
— Только ты, Отец своей Страны, имеешь право пить это, — сказала она, передавая чашу Стеггу. — Нет ничего лучше. Это настоено на воде из Стикса.
Стегг взял чашу. Напиток выглядел не очень приятно, но ему не хотелось быть неблагодарным.
— Не все ли равно, из чего это сделано. Пусть все видят, что Питер Стегг может перепить кого угодно!
Зазвучали трубы и барабаны, служители захлопали в ладоши и приветственно закричали.
