Когда мы с Максом встретились первый раз, он, по правде сказать, показался мне несносным типом, и мы при первой же встрече начали переругиваться. Но я был не единственный, на кого он производил подобное впечатление. Он работал врачом в соседней больнице, и многие из его пациентов и коллег придерживались о нем такого же мнения. Ко мне на лечение его прислала одна из коллег, психолог Бетти Прайджер, решив, что пусть он лучше полечится у меня, нежели у нее. Она говорила, что весь персонал больницы буквально настаивает на том, чтобы Макс прошел терапию.
Едва успев войти ко мне в кабинет, он обрушился на меня как торнадо. «Мне здесь нечего делать! — кричал он, нервно расхаживая перед моим столом. — Это безмозглое начальство больницы решило меня утихомирить. Я бы их всех уволил. Они не дают мне работать!»
Максу было тридцать восемь лет. Высокий, широколицый, с взъерошенными волосы и налитыми кровью глазами, он в своих бежевых слаксах и гавайской рубашке больше походил на бармена, нежели на врача.
— Черт бы их побрал! — продолжал он. — Одна дежурная медсестра чего стоит — типичная тупая баба! Тут у меня больной с менингитом — славный малый, настоящий герой, и семья у него просто супер — ну зовет он эту медсестру (у него рвота), а она будто не слышит — сидит и болтает но телефону. Я уже ору на нее, чтоб повесила трубку, а она, видите ли, заявляет, что сын у нее заболел — и продолжает трепаться. Я ей снова повторяю, а она — ноль эмоций. И когда, наконец, она кладет трубку, — а я, заметьте, дал ей договорить — я уже просто не выдерживаю и кричу, что выбью все мозги из ее дурной башки.
— Когда это было?
— На прошлой неделе. Эта сучка накляузничала на меня. Догадываюсь, почему доктор Прайджер позвонила вам.
— А в котором часу все это вы ей высказывали? — непринужденно спросил я его.
— Было уже за полночь.
— И что вы делали в больнице в столь поздний час?
— Работал. Заботился о своих пациентах.
— Доктор Прайджер говорит, что вы часто опаздываете и что у вас всегда уставший вид. По ее словам, вы берете на себя обязанности ординатора и интерна.
— А что делать, если они привыкли думать задницей. Ведь кому как не вам знать об этом, — доверительно заявляет он мне, облокотившись на мой стол. — Я им до малейших подробностей говорю, что делать, а они вечно все перепутают. Оставить на них больных, значит отправить прямиком в могилу.
Когда я работал в госпитале «Гора Синай», почти все ординаторы и интерны отличались добросовестностью и компетентностью, всегда были готовы помочь и тянулись к знаниям. Познакомившись с ними, я понял, что могу доверять им в пределах их компетентности. Неужели в больнице, где работает Макс, дело обстоит иначе?
— Вы не устаете работать в таком режиме?
— Иногда устаю, — признался он. Наконец, он сел, и даже заметно расслабился, хотя продолжал шаркать по полу ногой. Затем в нем снова вспыхнуло беспокойство.
— Конечно, я устал. А кто бы не устал на моем месте? Если бы вы знали, с какой вопиющей некомпетентностью я сталкиваюсь каждый день, то у вас глаза бы на лоб полезли. Неточные дозировки. Ошибочные диагнозы, неправильные диеты, грубости, сплетни, грязь на полу, ошибки в занесении клинических данных… — Тут он заглох, словно мотор.
— Угроза здоровью пациентов? — продолжил я.
Но мотор снова завелся.
— Бьюсь об заклад, что они ставят под угрозу их здоровье! Иногда — он снова нагнулся ко мне и, понизил голос до шепота — пациенты умирают.
Да, некоторые больные умирают. Возможно, умрет и тот больной менингитом. Но очень немногие смерти можно отнести к неправильному лечению или некомпетентностью врачей. Люди умирают от рака, от вирусов, гибнут в ДТП…
— Это неизбежно, — сказал я.
— Но не в отношении моих пациентов.
Это было сказано настолько позитивно и с такой самоуверенностью, что я отпарировал:
— К сожалению, некоторые умирают — от рака, от инсульта, от старости.
И тут произошло нечто странное: его глаза наполнились слезами.
— Это правда. И каждый раз, когда это происходит, мне хочется убить себя. Я люблю своих пациентов, люблю каждого из них, и когда кто- то из них умирает, я умираю вместе с ним. Мое сердце разрывается на части.
— Но вы не должны так переживать, — начал я, но затем понял, что возражать ему и утешать его бесполезно.
— Вы знаете, на кого я больше всего злюсь? — рыдал он. — На самого себя.
Он продолжал в том же духе до конца сеанса. Оказалось, что он был буквально одержим заботой о своих пациентах и старался не упустить ни одной подробности, но при этом совершенно не заботился о других сторонах своей жизни. Я догадывался, что больные ценили его внимание, но потом все равно некоторым из них это надоедало, потому что они чувствовали его тревогу, вызванную одержимой заботой о них. К тому же, он выражал в отношении своих пациентов слишком много эмоций. Понятно, что такое внимание поначалу приветствовалось, но потом начинало раздражать.