Он жил на Палм-Бич в особняке с двадцатью комнатами, слугами и гаражом на четыре машины. Его жена Лорен была из тех, чьи фотографии моя жена Кэрол видела не только на первых страницах
— А что вы можете рассказать о себе? — спросил я. — Ваши родители живы?
— Умерли. Мать восемь лет назад, а отец — десять.
— У вас с ними были хорошие отношения?
— В общем, да. Они вели активную светскую жизнь. Когда я был ребенком, меня воспитывали няньки, но мама с папой часто брали меня с собой в поездки. Лет с двенадцати они иногда позволяли мне ужинать с ними, когда приглашали гостей. Разумеется, когда мы были втроем, мы ужинали вместе, но такое случалось нечасто.
— А кто были эти гости?
— Естественно, их друзья, в основном, соседи. Когда они приходили на ужин, я тоже там присутствовал. После ужина они любили играть в бридж, но к тому времени меня укладывали спать. К нам также приходили гости, с которыми у родителей были деловые отношения. На таких ужинах мое присутствие строго воспрещалось. Отец называл себя «международным финансистом», хотя я тогда не знал, что это означает. У нас дома появлялись разные банкиры, даже заезжал свергнутый диктатор одной южноамериканской страны. Иногда у нас гостили европейские снобы. Однажды к нам заглянула сама Маргарет Тэтчер, — между прочим, очень кстати.
— Еще бы! Но для маленького мальчика не совсем кстати.
— Вообще ничего хорошего, — сказал Джон. — Я всегда чувствовал, что эти деловые люди гораздо важнее для отца, чем я.
— А для матери?
— Для нее отец был важнее меня.
Это было сказано с некоторым юмором, но я чувствовал, что за этим юмором скрывается боль. Его мать сосредотачивала свое внимание не на нем, а на отце.
— У вас есть братья и сестры?
— Я — единственный ребенок. У них не было времени на то, чтобы пренебрегать больше чем одним ребенком.
— А друзья детства?
— Десятки знакомых, но ни одного близкого друга. Мои родители устраивали для меня пышные дни рождения, куда мог прийти любой ребенок Флориды, но я быстро понял, что дети приходили туда не потому, что я был им близок, но из интереса, — чтобы вкусно поесть и покататься на пони. Даже мои школьные товарищи были только товарищами. Всех их тоже холили, лелеяли и пасли, не давая возможности поозорничать. Даже сейчас я испытываю зависть, когда слышу об уличных шайках и исправительных заведениях для несовершеннолетних. Сдается мне, что этим мальчишкам больше повезло, чем мне.
Я понял, что за его иронией скрываются глубокие раны. Тяжело быть «вещью» для родителей. Из записей, сделанных моим ассистентом, когда Джон записывался по телефону ко мне на прием, я узнал, что он давно не ощущает себя счастливым человеком, хотя к психотерапевтам ни разу не обращался. Тогда я решил поинтересоваться, какой особый случай побудил его обратиться ко мне.
— Значит, вы росли в одиночестве? — спросил я.
— Совершенно верно. Я был как гобелен на их стене, сотканный с великим мастерством, но являющийся не более чем украшением. — Тут он на мгновение задумался. — Тем не менее, я верю, что они по-своему любили меня.
— Не ведь вы могли сбежать от них, поступив в университет?
— Конечно. В университет Южной Калифорнии.
— Ваша жизнь изменилась?
— Я учился там всего три месяца.
— Вас отчислили?
— Да нет, сам ушел.
— Почему?
— Учиться было трудно.
— Вы ненавидели учебу?
— Я
— А просто учиться ради того, чтобы получить диплом?
— Зачем мне диплом, когда я не собирался работать.
— Значит, уже в восемнадцать вы задали направление своей жизни?
— Сознательно — нет. Подсознательно — да.
— А вам не приходило в голову учиться просто ради удовольствия? Ради интеллектуального наслаждения?
— Я не испытываю ни радости, ни восторга, когда что-то изучаю.
Это меня начало раздражать.
— Неужели ничто вас не интересует?
— Интересует многое, но не более чем в течение месяца. Уйдя из университета, я перепробовал себя во многих сферах: недвижимость, банковское дело, продажа автомобилей Порше и спортивных товаров. Любые мои попытки заканчивались ничем.
— А что думали на этот счет ваши родители?