- Я, Володя, тогда попала в Алькину компанию. Мы собирались, если летом - где-нибудь в башне, зимой - в подземелье. Алька нас всех держал в руках. Зато и в обиду не давал. В школе я никто, а в Алькиной компании - королева, подруга атамана. Мальчишки добывали папиросы, вино. Если не достанут, Алька выдаст из припрятанного. Он любил устраивать тайники. Говорил, будто знает, где подземный ход из монастыря. Врал, наверное. Укреплял власть. У Петуховых тогда умер отец, ты его должен помнить, он нигде не работал, жили они неизвестно на что…
- Помню, - сказал Володя.
- Я знаю, Алька носил краденое домой, Алькина мать не спрашивала, откуда взял. Иногда страшно делалось - посадят нас всех. Ночью не спишь и думаешь. Но еще хуже, - она зябко поежилась, - Алька и ребята отнимали у маленьких деньги. У кино, у магазина… Отнимут у маленького десять, двадцать копеек, он идет, плачет. Ему на мороженое дали или на кино. Самое подлое дело - маленьких обирать. Говорю Альке - не понимает. «Подумаешь, десять копеек. Ему еще дадут». Дурак несчастный! Самому-то, когда маленький был, много давали на кино, на конфеты? Ничего не давали. Говорю - не понимает. Уйти - боюсь. «Вход - рубль, выход - два». Так нам Алька говорил. Запугивал… И вдруг мне повезло. Врачи нашли ревмокардит, положили в больницу, а оттуда послали в санаторий. Помнишь? Меня с вами не было в седьмом классе, а потом я приехала…
- Разумеется, помню! - Володя соврал. Никто и не заметил тогда отсутствия Семеновой.
- Я вернулась и нарочно прикидываюсь больной, еле-еле хожу. Они от меня отстали. Потом Альку забрали в колонию, вся компания развалилась. Вот так… Люди школы кончают, техникумы, институты, а Петуховы все одной дорогой. Алька третий раз сидел. Теперь вернулся. Только надолго ли…
- Он давно вернулся?
- Мама говорит, вторая неделя. Она не хочет, чтобы я сюда ходила. Говорит, мало ли что можно ждать от Петухова.
- Но ведь ты его больше не боишься!
- Нет, мне его жаль. - Она подняла на Володю грустные серые глаза. - А мама надеется, что Альку скоро заберут и опять можно жить спокойно.
- Мама есть мама, - повторил Володя ее же слова.
- Слушай, Кисель, я плохая учительница? - требовательно спросила Валентина Петровна. - Танька и другие ребята из ее класса тебе что про меня говорили?
- Я и не знал, что ты преподавала в Танькином классе.
- Вот-вот… Ну ладно, не плохая, про плохих хотя бы говорят. Я - средняя.
- Ерунда! - убежденно возразил Володя. - Ерунда все эти разговоры о выдающихся и средних учителях. Есть светила педагогической науки, но - заметь! - из их учеников, как правило, не выходят крупные ученые, писатели, вообще не выходят значительные таланты. И в то же время у всех выдающихся людей были в детстве обыкновенные средние учителя. Кто учил Толстого? Чехова? Кто учил Павлова? Какие-то неизвестные люди.
- Ты помнишь Анну Серафимовну? - спросила Валентина Петровна.
- Прекрасно помню! - подхватил Володя. - Типичная средняя учительница! Три типа басен дедушки Крылова. Пять вопросов по образу Евгения Онегина.
- Вот-вот… - Валентина Петровна сокрушенно кивнула. - Вот ты и выразил свое отношение. Да, у другой учительницы мы бы смелее судили и рядили о литературных героях. Зато Анна Серафимовна была очень добрая. Тебе она разрешала опаздывать, потому что ты отводил Таньку в садик. Двоечников она оставляла после уроков, писать диктанты. Никто никогда не хвалил Фомина, только Анна Серафимовна говорила, что он любит и понимает живую природу, что у него прекрасные голуби и на голубятне всегда чисто. Меня она как-то погладила по голове и сказала: «Деточка, ты Анну Серафимовну не обманешь, тебе на самом деле совсем не весело»… Вот так! Никто и никогда не приезжал к Анне Серафимовне за опытом. Доброте не ездят учиться. Или доброта есть, или ее нет. Мне иногда кажется, что мы в школе больше заботимся о методах, о кабинетах, а о простой доброте забываем. Ничего не хочу, только хочу быть для ребят, как Анна Серафимовна. И чтобы Петухов мог учиться, как все люди! - Она обернулась и погрозила взглядом мрачным монастырским стенам, как давно уже им никто не грозил. - Ваську я не отдам!
Володя смолчал, понуро опустив голову. Он-то знал, кого подозревает в краже Фома. И еще его грызло раскаяние. Час назад он позволил себе судить свысока о бывшей своей однокласснице: и читает она не то, и учит школьников без радости.
«Да какое я имел право! И ведь говорили мне, говорили не раз, что я выношу суждения наспех, не имея веских оснований».
Когда крепко отругаешь самого себя, является спасительное чувство, что ты не так уж безнадежен.
Рыбалку Фомин уважал. Сидишь себе посиживаешь с удочкой, вроде бы ни о чем не думаешь, но именно за этим тихим и мирным бездельем в голову незаметно приходят самые толковые мысли.
Отмахав веслами с полкилометра вверх по реке, Фомин добрался до моста и привязал лодку к бетонной опоре. Удача его не покинула. Вскоре Фомин вытащил приличного подлещика. И пошло…
