Нет… парень, что сидит со мной рядом, не произносит ни полслова и даже не смотрит в мою сторону, когда мы выезжаем из города. Не знаю, что случилось, но что-то изменилось. И теперь он сидит, сжав губы, а взгляд стеклянный. У Эштона такой хмурый вид, что сердце ноет. И на душе еще тяжелее, чем было после волонтерского дежурства.
Целый час едем в гробовом молчании. Смотрю на темнеющее небо и уличные фонари, то и дело заправляю волосы за ухо, верчусь в кресле, а потом после поворота на Принстон делаю вид, что дремлю.
– Ирландка, ты часом не проглотила пару снотворных пилюль перед тем, как я за тобой заехал? – Открываю глаза от удивления и радуюсь не столько вопросу, сколько звуку его голоса. Поворачиваю голову и вижу чуть заметную улыбку. Вздыхаю с облегчением.
– Извини, – бормочу я. На самом деле я счастлива, что Эштон начинает отходить.
– Ну и как прошло дежурство?
– Тяжко. Иногда я думаю, будет ли потом легче. Я люблю общаться с детьми и хочу им помочь, но… – Слезы текут у меня по щекам. – Не знаю, смогу ли я не думать о том, кто из моих подопечных умрет, а кто выживет.
Эштон молчит, а я смахиваю рукой слезы и шмыгаю носом.
– Я тоже об этом подумал, когда ты тогда сказала мне, кем хочешь быть, – тихо говорит он. – Нужно иметь особый характер, чтобы ухаживать за больным и ждать его смерти, особенно если ты не можешь ничего изменить.
– Не уверена, что у меня хватит сил. – После паузы добавляю: – Вот это да. Впервые призналась в этом.
– Даже своему доктору не говорила?
– Нет! Ему тем более. Он думает, что видит меня насквозь, – бормочу я.
– Что ты хочешь этим сказать?
Качаю головой.
– Нет, Эштон. Ты уже и так из меня предостаточно выудил за один день.
Барабаня пальцами по рулю, он вздыхает.
– Ладно. Как вели себя близнецы после моего ухода?
Улыбаюсь.
– Спросили, придешь ли ты еще, – усмехаюсь я.
Он расплывается в улыбке.
– Правда? Я им так понравился?
Закатываю глаза.
– Думаю, ты им понравился намного больше, чем я. Эрик сказал, что когда я становлюсь «Ирландкой», я, наверное, очень сильно злюсь, если ты не хочешь быть моим дружком.
Эштон смеется тем особым смехом, от которого внутри сразу теплеет.
– А ты что на это сказала?
– Сказала, что когда ты рядом, я бешусь, даже если не становлюсь «Ирландкой».
Он снова смеется.
– Люблю, когда ты перестаешь себя контролировать. Когда говоришь, что думаешь, и не переживаешь по этому поводу.
– В таком случае вы бы с доктором Штейнером точно поладили… – Проезжаем мимо дорожного указателя на кампус. Значит, мы уже близко, и скоро мой день с Эштоном закончится. Не знаю, когда я его снова увижу. И от этой мысли мне больно.
– Это точно. Ведь у тебя задание открыть мне душу, так?
Откидываюсь на подголовник и бормочу себе под нос:
– Чур, ты первый.
Сказала скорее себе, чем ему. У Эштона столько тайн, но я прекрасно понимаю, что он не начнет вот так вдруг раскрывать их. Тем не менее, кожей чувствую, что температура в салоне растет.
– А что ты хочешь узнать? – спрашивает он тихо и спокойно. Словно сомневается.
– Я… – У меня срывается голос. Начинаю с невинного, на мой взгляд, вопроса и стараюсь говорить непринужденным тоном: – Ты сказал мальчикам, что хочешь стать летчиком. Почему?
Он выдыхает и говорит:
– Потому что ты сказала не лгать им.
Ладно.
– А как насчет юриста?
– Буду юристом, пока не смогу стать летчиком. – Он говорит так спокойно и ровно, что на душе у меня становится уютно.
Резко меняю тему:
– А какое у тебя любимое воспоминание о маме?
Маленькая пауза.
– Ирландка, этот вопрос я пропущу. – Голос такой же спокойный и ровный, но нутром чувствую металл.
Смотрю, как он рассеянно теребит свой браслет.
– Сколько тебе тогда было лет?
– Восемь, – отвечает он бесцветным голосом.
Закрываю глаза и смотрю на свет в окнах домов – в надежде, что они вытеснят из моей головы образ испуганного мальчишки.
Эштон снова накрывает мою ладонь своей.
– Он потерял контроль над собой только один раз. Остались шрамы. Потом он больше не оставлял улик.
– Больше всего он любил запирать меня в чулане. Приходилось сидеть там часами. А чтобы я не орал, он использовал скотч.
Закрываю рот ладонью, чтобы подавить рыдания, но у меня не получается, и из горла вырывается странный звук.
– Почему ты это носишь? – спрашиваю я, проглотив ком в горле.
– Потому что я заложник своей чертовой жизни, Ирландка!
Наверное, этот всплеск приоткрыл больше, чем он того желал, и он умолкает. И отпускает мою руку.
То бросаю на него взгляды украдкой, то разглаживаю складки на юбке, и молчу, а он сворачивает на пустую парковку. Когда он ставит машину на место в дальнем углу, я думаю, что он сейчас выключит зажигание и выскочит, чтобы я от него поскорее отстала. Но нет. Он оставляет включенным двигатель, играет тихая музыка, а он сидит, поглаживая пальцами переносицу.
