Снежана кивнула мне, однако даже темные стекла ее очков не могли скрыть от меня силу величайшего недоверия, которое излучали глаза этой канцелярской валькирии.
- Идите-идите, все будет тип-топ, - заверила я ее. - Клянусь здоровьем своего любимого шефа П.П. Прушкина, я не сойду с этого дивана, даже если он провалится на первый этаж. А если меня потащат к Хорькоффу силой, то буду драться до последней капли крови, чтоб сорвать происки злодеев. Умру, но не дам себя затащить к нему в кабинет. Если Вам мало, то, могу еще поклясться жизнью Пал-Никодимыча - начальника нашенской группы мобильного страхования. Отличный мужик! Мне его будет сильно не хватать, сдохни он, скажем, от собачьей чумки.
Секретутка недоверчиво покачала головой, но приемную покинула. Видимо, то, что я, не задумываясь, бросила на чашу весов жизнь дорогого моему сердцу Пал-Никодимыча, переломило ситуацию в мою пользу. В противном случае Снежана выкинула бы меня за шкирку из приемной и закрыла ее на ключ.
Как только секретутка ушла, я, злодейски ухмыляясь, подобно коту из "Тома и Джерри", тут же нарушила свое обещание. Бросилась к двери, ведущей в кабинет Хорькоффа. И взялась за ручку двери.
3
"А вдруг он в меня пальнет?" - спросила я у себя, замерев на месте.
"С чего бы это ему палить в тебя? Думаешь, он сможет перепутать твою башку со своей?" - ответила я себе.
"Да кто в таком состоянии соображает: где своя голова, а где чужая?" - задала я себе резонный вопрос.
"Не понимаю, чего ты дергаешься, он, может, уже самоубился и теперь ваще поздняк метаться", - успокоила я себя.
Не рискнув сразу войти в кабинет, я сначала приникла к двери ухом. Попыталась услышать звук выстрела. Но не услышала.
Я в раздумье прошлась по приемной, ковыряя левым пальцем в правом ухе и разговаривая с собой:
- Намерение клиента увильнуть от застраховки налицо. И с одной стороны, напрячь такого уклониста - это святое дело. Но, с другой стороны, он может и меня пристрелить. Если уж ему на свою жизнь плевать, то какой резон жалеть чужую?
А ведь, сестрицы, на меня - маленькую и худенькую - много пуль не надо: пару - в сердце, штуки три - в печень, ну и немножко контрольных выстрелов - в голову. И все, господа&джентльмены, не ходить больше под грибным дождичком беззаботной красавице Нике Лодзеевой, не собирать ей опенков в березняке и не слушать там пенье иволги под шум колыхаемой ветром листвы. Так что, мне было и о чем подумать, и о чем задуматься...
Я снова приникла ухом к двери кабинета Хорькоффа. Прислушалась. Там вроде пока еще никто ни в кого не стрелял.
- О, мой га-а-а-д! - взвыла я, терзаемая нерешительностью, чувствуя, что голове, как растревоженные тараканы, заметались панические мысли. - Входить или не входить, вот в чем вопрос. А не смыться ли мне отсюда по доброй воле, не дожидаясь, когда скрутят и потащат в кутузку?
И вправду, сестрицы, ну разве не лучше быть живой безработной, чем мертвым передовиком производства. Коли укокошит себя Хорькофф, то меня свидетельницей по уголовному делу потянут. А я ж ничего через стену не видела.
Полицаи, конечно же, мне не поверят начнут зверски пытать - загонять под ногти бутылки из-под шампанского, все здоровье покоцают, стану инвалидом. Придется под пытками признаться, что я Хорькоффа грохнула, приревновав его к секретутке. Заодно припаяют организацию банды из одного человека, убийство Деда Хасана, исламский экстремизм и подготовку покушения на Президента.
А потом - Сибирь, каторга, каменоломни, кирка, туберкулез и крест из кривых сосновых сучьев на могильном холмике посреди таежной поляны. И зачем такая радость простому, отзывчивому и милому страховому агенту?
Мне очень захотелось чисто по-английски - без криков и битья посуды - свалить из приемной. Но тут же вспомнила слова шефа: "Если не сможешь добраться до Хорькоффа, считай, ты у нас не работаешь".
Нет, сестрицы, конечно же, нефиг из-за какого-то контракта подставляться под пулю или под статью беспощадного Уголовного кодекса. Хрен с ним с Пал-Никодимычем. Пусть увольняет. Для молодой, умной и энергичной девицы вроде меня открыты двери куда угодно - хоть в Кремль, хоть в бордель.
Я это, конечно, понимаю. Умом-то понимаю. А сердцу тревожно колотится не запретишь - боюсь быть выпертой из нашей шараги. Из-за этого-то молодость и погубила. Лучшие месяцы жизни ухандакала на страховки. А могла бы стать великой певицей или сняться в главной роли в блокбастере.
И если даже в конце карьеры миллиардершей стану, то радоваться жизни уже вряд ли смогу, буду уныло благотворительствовать, спонсируя защитников вымирающих выхухолей или каких-нибудь длиннопалых амбистом.
"А если я и в самом деле после сегодняшнего облома никогда не смогу подняться с колен? - подумала я. - Каждая победа несет привычку побеждать. А каждое поражение... Да еще такое позорное... Вдруг сейчас определяется мое будущее? Вдруг сегодня вся моя дальнейшая судьба превратиться в судьбину?"
4
