Последняя комната оказалась спальней с огромным альковом. Видимо, когда-то здесь стояла хозяйская кровать. За парадной спальней следовала комната поменьше – будуар хозяйки. По другую сторону от спальни помещался хозяйский кабинет. Окна его выходили во двор. На стенах и потолке кое-где сохранилась лепнина. А вот люстр не было ни одной, лишь висели голые патроны с отсутствующими лампочками. Мебель тоже не сохранилась, комнаты и залы были совершенно пусты. Эхо Сашиных шагов отражалось от стен, гулко отдавалось под высоким потолком.
Комнаты она прошла довольно быстро. Подняться на третий этаж или не стоит? Она знала, что в подобных усадьбах наверху располагались небольшие комнаты антресольного типа с полами на разных уровнях. Они соединялись друг с другом ступеньками и предназначались в основном для детей и остающихся в усадьбе на ночь гостей. Никаких архитектурных изысков там быть не могло, но часы показывали без десяти восемь. Время до завтрака еще есть, почему бы и не закончить с особняком одним махом. Во второй раз делать тут будет совершенно нечего.
Приняв это разумное решение, Саша поднялась на третий этаж, шагнула в первую из комнат, казавшуюся довольно темной из-за того, что окно в ней было наполовину закрыто ставней. Вторая болталась на одной петле, а потому дневной свет все-таки проникал внутрь, открывая взгляду облезлые стены с облупившейся штукатуркой, то ли вздутый, то ли разобранный пол, доски которого громоздились рядом некрасивой грудой, и лежащее на спине тело человека. Это был мужчина, одетый в довольно дорогой и отчего-то смутно знакомый спортивный костюм под расстегнутой курткой той же марки. «Вишневый сад».
На груди под курткой расплывалось большое буро-красное пятно. Кровь? Саша перевела взгляд на когда-то холеное лицо, какие принято называть породистыми. Как завороженная уставилась на очки, отливающие дорогим металлом оправы. Кажется, золотой. Ей понадобилось мгновение, не больше, чтобы понять, что перед ней лежит кормивший ее накануне завтраком бизнесмен Олег Якунин, убитый выстрелом в грудь.
Марфа
Марфа заливалась горючими слезами. На сегодня были назначены торжественные семейные проводы ее мужа Никиты, которого отец отправлял в город, где тому предстояло стать учеником приказчика в кондитерской лавке. Марфа точно знала, что сделано это только для того, чтобы удалить среднего сына из дома, подальше от молодой жены.
Как бы равнодушно ни относился к Марфе Никита, а без него она оставалась в доме свекра совершенно одинокой и беззащитной. Григорий Никифорович это отлично понимал, смотрел, как она глотает слезы, с ухмылкой. Сверкали темные глаза под кустистыми бровями.
Свекровь была еще более молчалива, чем обычно, лицо тоже заплаканное, под глазами темные круги. Марфа понимала, что это от того, что уже второго сына провожает она из дома. Хорошо хоть не в солдаты, как Степана. Василина же злилась. На нее, на Марфу. Это отчетливо читалось по ее красивому, но сердитому лицу.
Она вообще в последнее время относилась к Марфе с плохо скрытой неприязнью. Бесило ее, что свекор уделяет той повышенное внимание. Видимо, опасалась, что красивым лентам и платкам да печатным пряникам может прийти конец, как и всей легкой жизни, в которой не надо ни свет ни заря идти кормить скотину да вытаскивать из коровника и свинарника грязное сено.
После обеда, который сегодня в честь проводов был сытнее обычного, Никита закинул котомку с одеждой за плечи, неуклюже поцеловал мать и жену, махнул рукой отцу, кивнул младшему брату, вскочил на готовую трогаться телегу.
– Не опозорь! – послал свое краткое напутствие Григорий Никифорович и скрылся в доме, напоследок кинув взор на завывшую в голос Марфу и усмехаясь в бороду.
Рыдающая свекровь кинулась обнимать девятилетнего Потапа, словно заранее прощаясь и с ним тоже. Мрачная Василина начала неохотно убирать со стола, выполняя свою единственную функцию по дому.
– А ты марш в амбар картошку перебирать, – приказала Арина Петровна Марфе. – Или думаешь, у тебя выходной сегодня в честь отъезда мужа?
Ничего такого Марфа не думала. Это у крепостных были выходные дни, когда помещики освобождали их от работы, а у бедноты типа Аграфениных и у бесправных батрачек в доме Якуниных ни о каких выходных даже мечтать не приходилось. Скотину обряжать и полы намывать приходилось даже в дни церковных праздников. Оно и понятно, скотина ни в чем не виновата, ее голодной не оставишь.
За тот неполный год, что Марфа провела в доме мужниной семьи, от тяжелой работы ее освободили только на один день, когда трепала ее серьезная лихорадка. Марфе тогда позволили отлежаться в температурном бреду, но всего день. Уже назавтра, когда температура чуть спала, она, шатаясь от слабости, поднялась и побрела на двор доить корову. Свекровь ясно дала понять, что второй день отлынивать от работы не позволит.
