Тонька аж с лица спала, как узнала. Все причитала, мол, не ровня эта Марина ее Мишеньке. Разведенка с ребенком. А недавно Клавдия и вообще любопытную сцену увидела. Не специально, нет. С малолетства подглядывать не приучена. Просто у тех, кто всю жизнь за прилавком в сельском магазине стоит, глаз наметанный, да ухо вострое. Чего надо и не надо увидишь и услышишь.
Вот и тут копалась она себе тихонечко в огороде, а по улице Мишка шел, вот прям как сейчас. А за ним эта Марина побитой собачонкой бежала, за руку схватила. Мол, Миша, я же ради тебя от мужа ушла, в эту глухомань приехала. А он так грубо руку ее оттолкнул и как отрезал. Я, мол, тебя не просил от мужа уходить. И ушел. Вот тебе крест, ушел, оставил эту дурочку посредине улицы.
Она стояла, ревела в три ручья. Клавдии ее даже жалко стало. Но ненадолго. Женскую гордость надо иметь, а не мужику, который тебя знать не хочет, в ноги кидаться. А дальше еще интереснее было. К девице этой мужик подбежал. Сам такой представительный, ладный, дорого одетый. Явно из постояльцев базы. И говорит, мол, Марина, я за тобой приехал. Кончай дурить. Возвращайся. А она руку вырвала и кричит: «Видеть тебя не хочу! Не нужен ты мне! Никто, кроме него, не нужен». Клавдия аж заслушалась, рот открыв. Ну чисто же как в сериале.
Спину снова прострелило болью, и она, ойкнув, отошла от окна, схватившись за поясницу. Надо найти пояс из собачьей шерсти. Он помогает. В поисках пояса она вспоминала свою прабабку. Вот уж кого бог не обделил здоровьем. Мать рассказывала, что бабка Ангелина дожила до ста двух лет, и за все это время не знала ни одного сердечного приступа, не выпила ни одной таблетки, и даже давление у нее все жизнь не превышало показателей в сто двадцать на восемьдесят. Вот ведь как бывает.
Семейные предания вообще приписывали Ангелине всякие чудеса. К примеру, родилась она младшей дочкой в крестьянской семье, потом переехала в имение Румянцевых, поскольку старшей ее сестре Глафире посчастливилось записаться в графини. С десятилетнего возраста носила Ангелина шелка и парчу, жила в графских покоях, ела всяческие деликатесы, да трудом более себя не утруждала. Баловала Глафира сестру, ой баловала.
Вот только личного счастья Ангелине это не принесло. Каждый сверчок знай свой шесток, а крестьянская девка мечтала повторить успех Глафиры, да влюбить в себя знатного дворянина. Вот только красотой старшей сестры она не обладала, да еще капризничала без меры, вот и засиделась в девках до сорока лет. Чего удивляться, что сорвать перезрелый плод согласился только вдовый священник с пятью детьми.
Прабабке нужно отдать должное. Новый свой крест несла она с достоинством, с мужем, детьми и хозяйством справлялась. Вот только была она и так человеком недобрым, а тут и вовсе озверела. Детей била, да и мужу ее, батюшке Павлу Илларионову, доставалось, если под тяжелую руку попадал.
Жить бы им бедно, да понятно, что всему большому семейству Глафира Румянцева помогала. И продуктами, и дровами, да и деньгами тоже. Но мать Клавдии рассказывала, что не ценила этого бабка Ангелина, совсем не ценила. По-прежнему ненавидела старшую сестру люто.
Единственный родной сын Ангелины, Клавин, стало быть, дед Георгий Илларионов, в духовную семинарию, как хотел отец, идти наотрез отказался. Да, наверное, правильно и сделал: после революции всем попам пришлось ой как несладко. Жить он остался в Глухой Квохте, учился крестьянскому труду, с удовольствием постигая азы этой науки у дядьки своего, Артема Якунина.
Тот после отъезда в город своего сына Ивана к племяннику стал по-настоящему расположен. Женился Георгий на первой красавице их деревни, Маисе Цветковой. Ангелина выбор сына, понятное дело, не одобрила, невестку поедом ела до самой ее смерти. А вот внучку Катеньку, появившуюся на свет в 1920 году, внезапно полюбила всем сердцем.
Смерть ненавистной Глафиры и разорение усадьбы Ангелина восприняла с такой искренней радостью, что многим в деревне даже неудобно было. Она только что не плясала от того, что считала восстановлением исторической справедливости. Ненавистная Глашка уморила себя, дочь ее Наталья уехала в Питер, и не было о ней ни слуху ни духу.
Сын Федор похоронил дочь, проводил в далекую дорогу сына, да опустился до уровня грязного бродяги. Как-то пришел к дому Ангелины, которая ему так-то теткой приходилась, хлеба попросить, так та его с крыльца спустила. Орала на всю деревню, чтобы катился, откуда пришел, граф недоделанный. Кричала еще, что готова хлеб обменять на бриллианты, что от мерзавки Глафиры остались, но Федька-то, бабушка Маиса сказывала, только рукой махнул, да и ушел со двора подобру-поздорову.
